Игорь Углов – Кайран Вэйл. Академия Морбус (страница 27)

Ответ пришёл не мгновенно. Прошла пара секунд тягостного молчания. Потом ритм под восточным крылом дрогнул. Фальшивая, захлёбывающаяся нота на миг смолкла, будто затаила дыхание. Потом вернулась — но уже другой. Не более чистой. Просто иной. Более… настороженной. Как будто система, столкнувшись с непонятным, микроскопическим вмешательством изнутри, попыталась перестроиться вокруг новой помехи, классифицировать её, найти ей место в своей больной симфонии.

А потом что-то ответило мне.

Не из-под пола. Из меня самого.

Голод — тот самый, древний, ненасытный инстинкт, который я считал частью своего проклятия — вдруг дёрнулся. Не к еде, не к чужой магии вокруг. Он дёрнулся к той самой точке, которой я коснулся. Как зверь, учуявший по запаху крови другого, родственного по духу, но чужого зверя. В этом ответе не было страха. Было любопытство. И жадность. Как будто там, в этой слабости, была не просто болезнь, а… пища. Непривычная, странная, возможно, даже ядовитая, но пища.

Я резко оторвал руки от пола, как от раскалённого железа. Вскочил на ноги, пошатнувшись. По спине, от копчика до затылка, пробежала ледяная волна мурашек. Во рту встал тот самый горький привкус, который бывал после поглощения, но сейчас он был чище, острее.

— Что? Что случилось? — Бэлла была рядом в два шага, её рука непроизвольно потянулась ко мне, но остановилась в сантиметре от моей руки.

— Он… откликнулся, — пробормотал я, с трудом переводя дыхание. Голос сорвался на хрип. — Не просто ритм. Не просто бездушная вибрация. Что-то в этом ритме… живое. И оно голодное. И оно почувствовало меня.

Чертополох нахмурилась, её пальцы сжали складки мантии.

— Описание… совпадает с некоторыми маргинальными теоретическими моделями, — сказала она, и в её голосе впервые зазвучала не просто научная отстранённость, а лёгкая, сдерживаемая тревога. — Если фундаментальный геоматический эгрегор — Основание — действительно является частью живой, пусть и глубоко искажённой, системы, а не просто механическим аккумулятором… то её «иммунный ответ» на вторжение может быть не пассивным, а агрессивным. Целенаправленным. Будь осторожен, мальчик. Ты играешь не с мёртвой машиной, а с раненым, спящим в глубокой берлоге зверем. Ты ткнул в него палкой. Он ещё не проснулся, но ему уже приснилось, что его тронули.

Элрик издал долгий, протяжный скрип, полный чего-то невыразимо печального и древнего. Чертополох слушала, и её лицо стало мягче, почти скорбным.

— «Зверь спит,» — перевела она. — «Но сон его тяжёл и полон кошмаров. И он видит сны. Плохие сны, которые просачиваются сквозь камень, как вода. Они поднимаются наверх… и становятся нашими снами. Нашими страхами. Нашими маленькими безумиями.»

Бэлла, побледнев, но собранная, записывала всё в свой блокнот быстрыми, уверенными штрихами.

— Значит, аномалии, искажения, «проклятые» артефакты, внезапные помешательства… — она говорила, формулируя мысли вслух. — Это могут быть не просто случайные сбои в магической матрице. Это могут быть… выбросы. Как гной из нарыва. Система, этот «зверь», пытается избавиться от внутреннего яда, от боли, от чужеродных включений, и этот яд воплощается в предметах, в людях, в событиях. Он материализует свои кошмары.

Теория обретала жуткие, но невероятно стройные очертания. Морбус был не школой, не тюрьмой в обычном смысле. Он был гигантской, живой раной на теле мира. И всё, что в нём происходило — обучение, исчезновения, магия Домов, политические интриги — было симптомами. Попытками организма зажить, пусть и уродливыми, болезненными, ведущими к ещё большим метастазам.

— Нам нужно больше данных, — заключила Бэлла, со щелчком закрывая блокнот. — Систематическое, но крайне осторожное сканирование. Не карта аномалий. Карта этих самых «фальшивых нот», точек напряжения, потенциальных разрывов. Если мы сможем предсказывать, где система с наибольшей вероятностью даст сбой, где прорвётся её «гной»…

— …мы сможем либо заранее укреплять эти места, чтобы сохранить статус-кво, — медленно закончил я её мысль, глядя куда-то в пространство за её плечом, — либо, наоборот, целенаправленно ослаблять их. Чтобы контролируемо спустить пар. Или чтобы вызвать контролируемый обвал.

Чертополох резко покачала головой, и её седые волосы колыхнулись, как грива.

— Очень, очень опасная игра, дети, — сказала она, и в её голосе не было снисхождения, только трезвое предупреждение. — Вы оба умны не по годам и, кажется, начали понимать истинные масштабы поля, на которое выступили. Но поймите и это: если вас заподозрят не просто в сборе интересной информации, а в попытках диагностировать и, упаси Тени, лечить или калечить само Основание… вас не просто исключат с позором. Вас не просто убьют. Вас сотрут. Растворят в магическом потоке так тщательно, что даже память о вас начнёт распадаться у тех, кто вас знал. Вы станете ещё одним кошмаром, который приснится спящему зверю и будет тут же переварен. Выбор за вами.

— Мы будем предельно осторожны, — сказала Бэлла, но в её голосе не было и тени страха. Был холодный, отточенный азарт исследователя, стоящего на пороге открытия, способного перевернуть его мир. — И мы будем действовать только в рамках одобренного проекта.

— Который я, как куратор, буду время от времени инспектировать, — сухо добавила Чертополох. — Для вашей же безопасности. И для чистоты эксперимента. Теперь, если вы закончили первичный контакт, предлагаю завершить сеанс. Ему нужен покой.

Мы собрали прибор, поблагодарили Чертополоха и Элрика — он ответил коротким, дребезжащим скрипом, который Чертополох даже не стала переводить, — и вышли в коридор. Каменная дверь закрылась за нами с глухим, окончательным стуком.

В полумраке коридора Бэлла сразу же схватила меня за локоть и потащила прочь от двери, в боковую нишу, где свет светящегося мха был особенно слаб.

— Весперу и Валемару мы подаём усечённый отчёт, — зашептала она, её глаза блестели в темноте. — «Подтверждена гипотеза о пассивном резонансном восприятии симбионта, требующая дальнейшего сбора данных.» Ни слова о ритме. Ни слова о слабых местах. Ни слова о воздействии. Это остаётся строго, между нами, Чертополохом и… им. Понятно?

— Понятно, — кивнул я. Горло было сухим. — А она? Она нас не выдаст?

Бэлла покачала головой.

— Нет. Она… из другого теста. Она видит в Морбусе сложный, больной организм и хочет его изучать, как врач изучает интересный клинический случай. Мы для неё — новый, многообещающий диагностический инструмент. Она будет нас прикрывать, пока мы полезны для её исследований. Это взаимовыгодно.

Мы пошли обратно, и с каждым шагом я чувствовал, как мир вокруг меняется. Теперь я не просто существовал в гуле магии, в её давящем фоне. Я слышал её биение. Её больную, уставшую песню. И в этой песне я мог искать слабости. Не просто для того, чтобы их чинить, как хотел бы Ректор. Для чего — я ещё не решил. Но знание, которое только что обрушилось на меня, было оружием колоссальной силы. Или инструментом невероятной тонкости.

«Ты сделал первый настоящий шаг за пределы клетки,» — сказал Голос. Его тон был странным — довольным, почти горделивым, но и усталым. — «Теперь ты не слепой щенок, тычущийся мордой в прутья. Ты видишь структуру решётки. Видишь, где металл проржавел. Следующий шаг — понять, как приложить рычаг. И куда направить усилия. Но не спеши. Сначала научись слушать так, чтобы слышать не только песню, но и слова в ней.»

В спальном блоке царила обычная вечерняя рутина. Леон, как всегда, что-то вычислял на большом листе бумаги, покрытом столбцами цифр и странными геометрическими фигурами. Увидев меня, он отложил перо и снял очки, чтобы протереть их.

— Вернулся от профессора Чертополох? — спросил он без особого интереса, водружая очки обратно. — И как ваш древесный оракул? Пролил свет на тайны мироздания?

— Он подтвердил, что долговременное слияние с геоматическим эгрегором даёт уникальное сенсорное восприятие, но делает вербальную коммуникацию практически невозможной и крайне энергозатратной для субъекта, — я выдал заученную, сухую фразу, которую мы с Бэллой приготовили для таких вопросов.

Леон кивнул, приняв это как данность, и снова углубился в свои расчёты.

— Жаль. Мог бы быть бесценным источником по ранней истории академии. Всё, что старше пятидесяти лет, здесь либо засекречено до уровня «глаз-алмаз», либо намеренно искажено в угоду текущей политике.

Он что-то пробормотал себе под нос, проводя линию. Я забрался на свою койку, но не стал сразу ложиться. Сел, прислонившись спиной к холодной каменной стене, затянутой тканью, и закрыл глаза.

И снова попытался услышать.

Теперь, когда я знал, что искать, когда мой собственный внутренний «инструмент» был настроен, это давалось легче. Ритм Камня был везде. Он был в низком гуле вентиляции, в отдалённых, приглушённых шагах дежурного в коридоре, в мерном тиканье каких-то часов вдалеке, в тихом шёпоте собственной крови в ушах. И под всем этим, фундаментом всего — тот самый тяжёлый, больной пульс Основания. Его нельзя было не слышать, если знал, как слушать.

Я сосредоточился на нашей башне. На Склепе. На месте, которое должно было стать моим домом, моей крепостью на пять лет. Искал фальшивые ноты здесь, в логове Дома Костей.