Игорь Толич – Только не|мы (страница 52)

Конечно, я могла у него спросить: «Валдис, ты бы хотел жить в этом доме?», однако ответа я вряд ли бы дождалась. Валдис не умел соглашаться словом, но своими действиями он давал понять довольно красноречиво, что не спешит домой. Может, мне просто хотелось так думать, но вместе с тем я чувствовала, что прозвучавшие слова об Андрисе ранили моего маленького молчаливого принца. Ему претила мысль о том, что Андрис никогда не придёт.

И, возможно, он решил, что Андрис придёт сюда, потому просто дожидался его?..

— Котёл я включила! — оборвала мои мысли Эми, появляясь откуда-то из подпола. — Через час-полтора нагреется. Конечно, прогревать надо будет до ночи. Сами понимаете, стены ледяные.

— Спасибо вам, — проронила я. — А что наверху?

— Ну, так пойдёмте посмотрим! — развела руками Эми.

И первым по лестнице вверх бросился Тич, который обскакал всех и уже летал от одной отворённой двери к другой, пока мы с Эми взбирались по крутой лестнице. Наверху оказались четыре небольших комнаты, схожие друг с другом скромной меблировкой: везде присутствовали кровать или раскладной диван, пуф или пару кресел, в двух комнатах были столы, в самой крупной стояло пианино.

Я подошла к нему, открыла крышку и легонько провела пальцами по клавишам.

— Играете? — спросила стоящая за моей спиной Эми.

— Мой муж играл, — ответила я. — Он был органистом.

Я замолчала и закрыла крышку.

— Примите мои соболезнования, — сказала Эми.

Поворачиваясь к ней, я не смогла сдержать удивления и спросила:

— Как вы поняли?

— О-о-о… — протянула Эми, складывая руки на груди и обращая взор в окно. — Сюда можно переехать только от безысходности. Но разведённые женщины быстро снимают кольцо. А ваше до сих пор при вас.

Я глянула на свою руку и горько улыбнулась:

— Это не первое моё кольцо, — призналась я.

— Надеюсь, не последнее, — с улыбкой ответила Эми и ушла в соседнюю комнату, чтобы Тич ничего там не погрыз.

Глава 19

После внезапных холодов и такого же внезапного потепления наступила настоящая, скорая зима. В октябре она ещё оставалась нестабильной и дождливой, а к ноябрю снежные покрова стали уже привычны. Изредка они становились тоньше, затем вовсе исчезали, но снег налетал вновь, осыпал тонким морозным пледом, и вместе с ним в душе наступало благодатное спокойствие.

Ближе к центру Риги это спокойствие выражалось скорее в том чудесном предвкушении, которым пробирало всегда при виде первых маячков приближения Рождества. В ноябре уже повсюду стояли ёлки, витрины магазинов обросли красочными экспозициями с подарками в глянцевых обёртках и в золотистых бантах, с непременными снежинками из невесомого пенопласта, с фигурками Санта Клаусов и вечно юных кудесников-эльфов. По всему городу разбили свои палатки продавцы глинтвейна, начали привозить ярмарочные домики. Вся эта мирная суматоха, наполненная простой и всякий раз удивительной верой в чудо, постепенно захватывала каждое живое сердце. Рига погружалась в добрый и чуткий рождественский хаос.

Однако здесь, на окраине, в объятьях рыжих сосновых стражей и погода была глаже, с минимальными перепадами, и подготовка к Рождеству не торопилась вступить в решающую стадию. Для немногочисленных жителей укромного посёлка время текло медленно и незаметно. Снег, пришедший с середины осени, больше не сходил. Его немного прорежали короткие дожди, а затем новые снежинки возвращали прежний вид белому одеялу.

Мой сосед Том из дома напротив, пожилой, грузный и строгий мужчина, с которым я познакомилась следующим после встречи с Эмилией, как только перевезла основную часть вещей, необходимых для жизни в новом доме, первым заговорил о необходимости похлопотать к грядущему празднику.

Томас постучался в дверь ранним утром и сказал, что едет в город за ёлкой и подарками. Мне стало интересно, кому же он выбирает подарки, если живёт здесь совсем один, но я не стала пытать Тома. Это было своего рода негласным соглашением между всеми жителями — быть внимательными и учтивыми друг к другу, но не лезть с личными вопросами.

От Эмилии мне уже стало известно, что Том — вдовец, после смерти жены оставил детям квартиру в Саласпилсе, а сам перебрался сюда. Он был по-деревенски простодушным и по-городскому сдержанным человеком. Узнав не без помощи всё той же Эми о новоприбывших жильцах, Том заявился ко мне с громадным куском вяленой говядины и целым мешком детских игрушек, пояснив, что и дети, и внуки у него давно выросли, а до правнуков он боялся не дожить. Игрушки хранил просто так, на всякий случай, и Том выразил надежду, что какие-то вещи понравятся моему сыну.

Из всего мешка Валдиса заинтересовал лишь старый металлический конструктор. Том с удовольствием и терпеливо показывал, какие детали и как нужно скреплять. Валдис отнёсся поначалу с недоверием к незнакомому мужчине, но я стала подмечать, что его контакты с людьми теперь налаживались заметно быстрее.

В моей памяти всё ещё были живы первые месяцы угрюмого молчания и бездействия, когда Валдис своим поведением буквально разбивал вдребезги надежду, что однажды его замкнутость уступит любопытству. Конечно, он не стал ни приветлив, ни разговорчив. Я до сих пор не услышала от него ни единого слова, но радовалась, что он хотя бы не сторонится людей, как раньше. Как общаться с Эми, Валдис не понимал, потому что Эми упорно пыталась вступить с ним в диалог, пускай даже односторонний диалог. Видимо, Эми настолько привыкла к общению с собакой, что ответа ей попросту не требовалось. Но с Томом, если можно так выразиться, Валдис всё-таки нашёл общий язык.

Том приходил нечасто и всегда приносил что-нибудь из своих съестных запасов: то рыбу, то вяленое мясо, то компоты в круглых банках, которые закатывал сам. Он не стремился поддержать развёрнутую беседу, а говорил только по делу.

Сегодня он заглянул, чтобы предложить свои услуги ёлочного курьера. Я сердечно поблагодарила Тома за заботу и, конечно, согласилась. Том не стал распинаться с ответной вежливостью, а прямиком направился в комнату к Валдису, чтобы узнать о его успехах с конструктором, потому что мальчику всё ещё тяжело давалась работа с мелкими деталями, а я мало понимала в отвёртках, шурупах и гаечных ключах.

В душе я славила бога, что он привёл меня в этот дом, хотя, строго говоря, сюда меня привели скорее обстоятельства.

Поначалу некая привязанность к Тони, которую я так и не смогла окончательно порвать, выбросив ключ, оставлявший зыбкую надежду на наше невозможное воссоединение. Затем Валдис, будто нарочно пошедший в направлении посёлка, куда вела только одна тропа из многих, но выбрал он именно её. И, конечно, уход Андриса сыграл не последнюю роль в моём окончательном решении покинуть квартиру, где слишком многое было связано с ним, напоминало о нём, болезненно тянуло поддаться вновь апатии и скорби.

Та квартира была и осталась в первую очередь квартирой Андриса. И пока Андрис был жив, я принимала его целиком и полностью — вместе с его привычками, бытовым укладом и благоустроенным порядком. Однако теперь мне требовалось наладить собственный уклад, благоустроить такой порядок и уют, который поможет мне и Валдису погрузиться в наш новый мир — без Андриса, минуя печаль и тяжкий гнёт его нехватки.

Я помнила об Андрисе и скучала по нему. Но моя трагическая скука отступала перед бытовыми хлопотами, когда необходимо собирать, перевозить и разбирать вещи, мыть, красить и отскребать каждый уголок нового жилья, содержать в чистоте дом, одновременно наполняя его новым смыслом, запахами, надеждой.

Как ни странно прозвучит, но я почти сразу перестала ассоциировать это место с Тони, понимая, что он, в сущности, никогда не был с ним связан. Его имя всё ещё числилось в графе арендатора, однако я уже решила, что по истечении срока аренды перепишу договор на себя. Городскую квартиру я сдала, заперев все важные, но несовместимые с моим присутствием вещи Андриса в его кабинете. Мне нелегко дался этот шаг, но так было проще с точки зрения моего твёрдого решения остаться в посёлке. Теперь я знала окончательно и бесповоротно, где моё место и куда мне необходимо возвращаться.

Разумеется, в приют тоже пришлось сообщить о переезде. Сначала эта новость вызвала негодование, но после первого же визита проверяющих работников опеки все вопросы были сняты: дом к тому моменту полностью преобразился и заиграл живительными красками. Кое-какие вещи я снесла в подземный гараж, где теперь хранился Golf, что-то перетащила из квартиры — некоторые книги, пластинки, белый стол, который больше всего нравился Валдису, и, конечно, музыкальный проигрыватель, напоминавший об Андрисе больше фотографий или любых других предметов, но он должен был остаться рядом частичкой памяти, понятной одной лишь мне.

Не могу сказать, что, распрощавшись с надеждой когда-нибудь снова увидеть Тони, я одновременно попрощалась и с ним тоже. Я знала, что он где-то есть, возможно, также вспоминает меня иногда, но его ностальгии не хватило на то, чтобы исполнить своё обещание до конца: дом он арендовал, но на этом весь его порыв иссяк. Должно быть, он просто передумал и действительно решил меня больше не ждать ни в каком смысле.

По-своему это было верным решением. Я тоже его не ждала, а только помнила о нём, как помнила об Андрисе, зная, что эти воспоминания — всё, что осталось мне от них обоих.