Игорь Толич – Только не|мы (страница 47)

— Доброе утро, Илзе. Доброе утро, Валдис, — сказал он и неторопливо подошёл к сидящему за столом.

Андрис встал не сзади, а сбоку — как учила Елена, поскольку заметила, что Валдис часто прерывал своё занятие, если кто-то подкрадывался к нему со спины. Он нервничал и один раз даже ударил воспитательницу за такую неосторожность. Андрис же остановился у соседнего края стола, сел на корточки, придерживаясь руками за угол. Он наблюдал за Валдисом — как тот водит глазами по строкам, как хмурится и щурится, как иногда начинает чаще дышать.

— Это немецкий язык, — сказал, наконец, Андрис. — Он отличается от нашего. У меня есть такая же книга на латышском. Хочешь, покажу?

Медленно поднявшись на ноги, Андрис дотянулся до полки сзади, вытащил оттуда нужную книгу и раскрыл её на столе.

— Этот роман называется «Игра в бисер», — проводя пальцем по заглавию, объяснил Андрис. — По-немецки будет звучать «Das glasperlenspiel» — буквально переводится как «игра в стеклянные жемчужины», — при этих словах Андрис показал второй рукой в другую книгу: — «glas» — это «стекло», «perlen» — это «жемчуг», «spiel» — это «игра». Всё вместе «Das glasperlenspiel» — «игра в стеклянные жемчужины» или «игра в бисер».

Валдис дотянулся до карандаша, взял его в правую руку и уверенно прочертил толстую линию под немецким названием, а затем сделал две черты поперёк, отделяя составные части длинного слова.

У меня сердце облилось кровью при виде того, как Валдис беспощадно калечит одно из главнейших сокровищ Андриса. Думаю, и ему было нелегко. Но виду он не подал, совсем.

Вместо этого он похвалил Валдиса:

— Да, всё правильно.

Следом Андрис начал пояснять что-то про немецкие артикли, но быстро понял, что Валдис его уже не слушает. Он снова и снова сравнивал слова со страниц двух различных книги. Вряд ли он что-то понимал, но, казалось, буквенные сочетания складывались у него в голове неведомыми комбинациями, вроде шахматных. Валдис держал наготове карандаш и иногда что-то выделял. Андрис долго сидел с ним рядом, а затем попросил меня принести сюда завтрак.

Он никогда не завтракал в этой комнате и считал ужасной привычку принимать пищу, где попало. Однако сегодня он, нещадно наступив на горло своим принципам, пил кофе в кабинете, молча следил за Валдисом. А затем не сказал ему ни слова, когда тот сгрёб обе книги в охапку и пошёл собираться к отбытию в приют, украдкой сунув в карман печенье, которое я подала к кофе. Очевидно, Валдис решил, что отныне книги принадлежат ему, а еду всё ещё стеснялся брать при нас.

Я с открытым ртом наблюдала, как он покидает кабинет. Ко мне подошёл Андрис и обнял за плечи, будто утешая, но непонятно кого — меня или себя.

— Может, стоит закрывать эту комнату?.. — почему-то чувствуя себя виноватой, предложила я.

— Нет, ни в коем случае, — сказал Андрис.

— Но твои книги, пластинки…

Андрис улыбнулся, печально и смиренно:

— Это всего лишь вещи, Илзе. Пусть Валдис берёт всё, что ему нравится. Уверен, он ничего не потеряет и не сломает нарочно. А если и сломает — нестрашно.

— И тебе не будет жаль?

— Будет, — признался Андрис. — Но мне будет вдвойне жаль, если они останутся целы и никому не нужны.

Он поцеловал меня в лоб и ушёл вслед за Валдисом.

Глава 16

В начале июня меня стали раздирать на части тревоги, природу которых я понимала смутно, но вместе с тем не могла отрицать факт их присутствия. Что-то поедало меня изнутри, методично, люто и почти незаметно, словно древесные черви, поселившиеся в недрах антикварного шкафа и выгрызающие его толстые створки. С виду всё оставалось незыблемым, но если коснуться, если прижать палец покрепче, чахлая внешняя перепонка лопнет, провалится в пустоту, а под ней обнаружится червивый рой, уничтожающий последние лакомые кусочки. Я чувствовала себя таким шкафом и знала, что, копнув вглубь, не порадуюсь увиденному. Потому что внутри у меня жил мрак, но отчего и почему он прижился там и рос с каждым днём, я не знала.

К тому моменту я полностью прекратила принимать лекарства. Как и советовала Мария, я не стала резко бросать антидепрессанты, а снижала дозу постепенно. Таблеток становилось всё меньше, отношения с Валдисом всё лучше, а я погибала незримо ни для кого.

Даже Андрис ничего не замечал. Он растворился в Валдисе и всё возможное свободное время проводил с ним.

Точнее — мы проводили это время втроём. Но в этом трио не было полного единения, потому что Валдис не умел или не хотел взаимодействовать сразу с двумя другими людьми. Он мог читать рядом со мной или рисовать. Я научила его мыть посуду. Ему понравилось — мыл настолько тщательно, что на каждую тарелку ему требовалось не меньше четверти часа, чтобы довести её до нужного состояния. Только тогда Валдис откладывал в сторону вычищенную до идеального блеска тарелку и брался за другую. Мешать ему было ни в коем случае нельзя. И приходилось терпеливо ждать, либо когда у него пропадёт интерес к мытью, либо когда он перемоет все предметы, а затем проверит их и уйдёт рисовать.

А ещё Валдис теперь разрешал мне его причёсывать и завязывать волосы в хвост. Поначалу он снимал резинку сразу, как только я её надевала. Затем ощущения стянутости перестали его беспокоить, и Валдис легко проводил весь день с хвостом, но жутко расстраивался, если резинка смещалась. Он пытался вернуть её на место, получалось криво, Валдис начинал паниковать, срывал резинку, дёргал себя за волосы, глухо подвывая. И никакие уговоры не помогали, чтобы он вновь дался под расчёску. Оставалось лишь оставить его в покое на какое-то время. Только тогда он мог прийти сам и сесть со мной рядом. Это значило, что он уже не против причесаться.

С Андрисом же его время проходило иначе. Вдвоём они играли в шахматы, но никто никогда не побеждал и не проигрывал, потому что партии длились всегда долго и никогда не завершались за один день. А после всё начиналось сначала. Андрис не позволял себе поддаваться маленькому оппоненту. Он играл в полную силу и играл хорошо. Однажды случился момент, когда их партия чуть не закончилась провалом для Андриса, но Валдис уже устал и захотел спать. Похоже, он и не заметил, что близок к выигрышу. В нём не было абсолютно никакого игрового азарта, даже минимального.

— Он не понимает, что значит выиграть или проиграть, — сказал Андрис. — Для него не существует победы или поражения. Валдис знает лишь то, как правильно ходить. Он не хитрит. Он считает. В этом смысле он полностью лишён гордыни. Стремление стать лучшим ему чуждо, но одновременно жизненно важно всё исполнять правильно. Это как срочно убираться к приходу гостей, чтобы не выглядеть в их глазах неряшливым хозяином, или же делать уборку постоянно, день за днём, чтобы поддерживать должный уровень порядка. Валдис не воспринимает амбиций, но при этом не выносит каких-либо нарушений. Наверное, это и есть чистое сознание. Созидательное, но беспристрастное сознание.

— Ты говоришь так, словно восхищаешься им, — ответила я.

— Безусловно, меня это восхищает, — подтвердил Андрис. — Но вместе с тем я уверен, что наряду с любопытством, амбициозность также сыграла значительную роль в развитии мира. Я думаю, из Валдиса вряд ли получится изобретатель или новатор. Однако он вполне может преуспеть как уникальный и добросовестный исполнитель. А значит, сможет получить какую-нибудь профессию.

— Например, какую?

— Пока трудно сказать. Его может увлечь почти любая деятельность, но ничто пока не стало основой. Хотя у него явные склонности к языкам, шахматам и черчению. Возможно, и математика ему окажется посильной. Тогда можно будет говорить, например, об инженерии.

Конечно, об этом пока было рано говорить. Помимо шахмат, Андрис пробовал объяснить мальчику немецкий язык, но проверить полученные знания никак не получалось. Валдис отказывался разговаривать как устно, так и письменно. Азы математики давались тоже непросто. Кроме карандашных линий, Валдис ничего не воспроизводил на бумаге, а Андрис объяснял на листах, что такое цифры, как они выглядят и для чего нужны, сравнивал с шахматной доской, пронумерованной от одного до восьми. Валдис даже не кивал в ответ. И со стороны их занятия выглядели, словно метание бисера в стену. Однако Андрис говорил, что это не так. Валдис усваивает информацию, но не полностью, а частями и, возможно, вразнобой. Он учится систематизировать и анализировать полученный материал, но то, как именно Валдис справляется с этой задачей, нам всё равно не понять.

Скорее всего, Андрис был прав. Я верила ему и соглашалась с ним, одновременно понимая, что сама я становлюсь всё более бесполезной и инертной.

Да, мне удалось дописать новый любовный роман и отправить его Пестову. Сергей был необычайно счастлив — хвалил, благодарил, слал приветы и комплименты. Но сама я своей работой осталась недовольна. Она виделась мне плоской, скучной, предсказуемой и оттого безобразно дрянной, второсортной книжицей, какую стыдно даже оставить в уборной, потому что ненароком можно заснуть.

Приступая к работе над этой книгой, я была окрылена чистым порывом к радости и торжеству любви над бурями смятения, но мои собственные смятения оказались прочнее, жёстче, многомернее. Потому дописывала я под гнётом обязательства и уже не видела ни чистоты, ни торжества, а только перебирала и выуживала подходящие ванильные словечки, чтобы прикрыть ими собственное несовершенство. Таким образом, я лишила свою работу глубины, боясь передать ей свою чёрную пропасть, которую никто не видел.