Игорь Толич – Только не|мы (страница 30)

— У меня были переговоры, — сказал он. — Да, мы пили. По-другому дела и не решаются.

— Может, ещё и сауну с проститутками заказали? — не поднимая глаз, продолжила я диалог, который не приносил сейчас ничего, кроме раздражения.

— Может, и заказали, — Тони пожал плечами, давая понять, что речь идёт о каком-то сущем пустяке. — А в чём проблема? У бизнеса по-русски свои законы. И если нужны проститутки, надо вызвать проституток. Всё просто.

Я хотела засмеяться, а с губ вырвался лишь жалкий всхлип.

— Просто… — повторила я, споткнувшись об это слово, будто оно распухло во рту, и нужно его срочно произнести, иначе я задохнусь. — Как всё просто…

— Да уж не высшая математика, — криво усмехнулся Тони. — Но я до сих пор хочу знать ответ, что тебя так расстроило?

— Ничего меня не расстраивало, слышишь?! НИ-ЧЕ-ГО! Что ты пристал ко мне? Скажи да скажи! Нечего мне тебе сказать!

— Лиз, то, что сейчас происходит, ненормально.

— Ненормально?.. — я вскинула голову от ярости. — Ну, знаешь ли… Я, значит, по-твоему, ненормальная? Отлично. Какие ещё ты мне диагнозы поставишь? Может, у меня ещё, по-твоему, паранойя?

Я встала. Клаус, напугавшись моей резкости, прыгнул под кровать. Я приблизилась к Тони, сверля его взглядом.

— О чём ты говоришь? Я вообще ничего уже не понимаю…

— Да потому что понимать нечего! — пальнула я, не жалея сил на этот словесный выстрел, которым хотела добить разом и Тони, и себя. — Ты вваливаешься в квартиру после развесёлой гулянки и терроризируешь меня бессмысленными вопросами! Его ещё, видите ли, не устраивает, что я ничего не могу придумать, чтобы объяснить то, чего нет! Вдобавок зовёшь меня ненормальной просто так, потому что тебе что-то там пригрезилось!

Мы застыли друг напротив друга, глядя в упор. Наверное, в тот момент моё лицо выглядело уже не заплаканным, а искажённым злобой. Тони молчал, но судя по тому, как ходили желваки по его щекам, у него имелось в запасе предостаточно слов, которые он ещё не высказал.

— Ты взвинчена, — сказал Тони на удивление ровным голосом. — Ты взвинчена, и я это вижу. А причину ты мне назвать отказываешься, и в итоге всё перерастает в хаос.

— Да, я взвинчена. И лучшее, что ты сейчас можешь сделать, это оставить меня в покое. Тогда не будет никакого хаоса.

У Тони сузились зрачки, и раздулись ноздри. Я не понимала, что от него ждать, потому отошла снова назад.

Голова у меня разболелась. И хотелось уже просто лечь неподвижно, и чтобы Тони лёг рядом и гладил меня по голове, медленно-медленно, ничего не говоря.

— Ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое прямо сейчас? — спросил Тони.

— Да.

— И как надолго мне оставить тебя в покое?

— Как хочешь.

— А как хочешь ты?

Я хотела сказать ему, что мне нужен покой в его объятьях, что я уже забыла, почему плакала, и даже забыла то, что мы наговорили тут друг другу. Я хотела ему сказать, что мне надоело злиться и ругаться, что я соскучилась, что я больше не чувствую никакого неприятного запаха, и лучше бы нам сейчас пойти в ванну вместе. Я вымою его волосы, а он будет целовать мою спину, и мы всё забудем.

Но я сказала другое:

— Мне всё равно.

— Лиз, как это понимать?

— Как хочешь, так и понимай.

Тони хмыкнул, прекратил подпирать косяк и отошёл вглубь коридора.

Через минуту я услышала, как ухнула, закрываясь за ним, металлическая входная дверь.

Глава 10

Сегодняшний день лучился чистым солнечным золотом. Морозный и свежий, будто принесённый с далёких Альп, воздух прозрачно звенел под зимним Латвийским небом. Рижане выходили на улицы целыми семьями, шли в церковь или на набережную Даугавы к Вантовому мосту. На бульваре Бривибас возле памятника Свободы, конечно, тоже проходили гуляния. Весь круглый периметр площади облюбовали туристы, торговцы и местные жители, получившие сегодня законный выходной. У Национальной оперы соорудили высоченную пышную ёлку, которая своей макушкой почти достигала фронтона здания.

Такси высадило меня неподалёку от театра, и я не смогла отказать себе в удовольствии полюбоваться на сверкающее чудо. Дальше я прошлась вверх по бульвару Аспарзияс и остановилась у часов Лайма, которые давно стали романтической визитной карточкой Риги. Здесь до сих пор назначали свидания влюблённые.

Вот он. С тремя вялыми от холода гвоздиками смотрит на наручные часы, хотя стоит под часами, и нужно просто поднять голову и увидеть, что она ещё не опаздывает, а только задерживается, буквально на пять минут. И вот она. Уже бежит навстречу в сером пальтишке и меховой шапке. Они целуются, а я иду дальше и улыбаюсь…

Пройдя площадь насквозь, я прямиком направилась в кафе-кондитерскую, расположенную на улице Кришьяня Вальдемара. Мне редко доводилось сюда попасть, но, когда я всё-таки выбиралась в это место, не отказывала себе ни в чём.

Я заказала капучино и большой кусок шоколадного торта с зефирным кремом. Готовили здесь потрясающе. Единожды попробовав рижские сладости, не хочется пробовать больше ничего подобного, потому что кажется, будто предел вкуса уже достигнут, а довольствоваться малым — не лучшее решение. Однако сегодня нужно было поторапливаться, поскольку кафе закрывалось уже в два часа дня.

Попивая кофе и наслаждаясь отменным десертом, я немного пожалела, что не взяла с собой ноутбук. Сегодня я вновь ощутила прилив вдохновения, и текст, родившийся внутри, уже просился на свет. Но всё равно мне бы не удалось долго рассиживаться. Закончив сладкую трапезу, я поспешила домой.

Там, конечно, ничего не изменилось со времени моего ухода.

Я включила иллюминацию на домашней ёлке, оживила Вифлеемскую звезду, и сразу стало чуточку уютнее. Вместе с ноутбуком я забралась на диван и приготовилась, наконец-то, излиться тысячами букв. У меня даже кончики пальцев покалывало от предвкушения. Нужно было красивое, ёмкое, подходящее название. И написала я так: «Мари в стеклянном шаре».

Разумеется, я задумала сказку, непростую, а трогательную и волшебную, пропитанную ощущением рождественского чуда.

«Жила-была на свете девочка Мари, одинокая и скромная. Каждое утро Мари просыпалась и смотрела на снег, считала снежинки, пока те медленно кружили вокруг неё: одна снежинка, вторая снежинка, третья… Мари нравился снег, он не казался ей ни холодным, ни колким, потому что, кроме этого снега, у неё не было ничего.

Иногда снег долго лежал неподвижно, и Мари начинала скучать. А порой начиналась настоящая пурга, что девочка не успевала рассмотреть каждую снежинку в отдельности. Но, когда всё затихало, она садилась на белый сугроб и смотрела вдаль. Мари видела лишь мутное сияние, которое порой становилось светлее, а потом вдруг темнело, наступала ночь.

Мари закрывала глаза, укрывалась снегом и пыталась представить себе, что там — вдалеке. Ведь в мире обязательно что-нибудь где-нибудь есть. Пускай никто не говорил ей об этом, Мари просто верила. Верила, что не может совсем ничего не быть. Да, у неё есть снег, всегда одинаковый и прекрасный. Но где-то ведь его наверняка нет, зато есть что-то другое. Что именно, Мари, конечно, не могла вообразить. Весь её мир с самого рождения, день ото дня сводился к одним и тем же событиям: тихий танец белоснежных крупинок, расплывчатое далёко на недостижимом горизонте и её мечты, что однажды она узнает совершенно иную жизнь.

Долгие годы всё оставалось так. Изредка Мари становилось грустно, печаль застила ей глаза, и начинало думаться, что она и этот снег — всё, чем начинается и заканчивается мир, бесполезно верить в иное, когда очевидна и понятна вся суть целиком. Не нужно ничего искать, надеяться, ждать, потому что снег взмывает ввысь и опадает навзничь, а потом снова повторяет свой маршрут, и так — тысячу раз, но никогда, никогда не будет по-другому, такова жизнь. Случалось и такое, что Мари поддавалось отчаянию. Её тоска превращалась в невыносимую боль. В такие минуты Мари ненавидела снег, даже если он беспечно кружил и пытался увлечь её в свой танец, ей делалось грустно.

Однажды Мари преодолела свой страх и пошла навстречу мутной дали. Девочку манила эта даль, неизвестная и бесконечна. Она шла, шла и, в конце концов, дошла до края, уткнувшись ладонями в холодное стекло. Мари ощупывала его гладкую поверхность сантиметр за сантиметром, но ни трещинки, ни малейшего скола не было в нём. Стекло было бесконечным, прочным и незыблемым.

«Вот здесь и кончается мир…» — с горечью подумала Мари.

Вновь завертелся снег, обнял её пушистыми крупинками.

«Одна снежинка, две снежинки, три снежинки…» — считала Мари по привычке, однако эта игра уже не забавляла её.

Она сидела, как всегда, одна у твёрдой кромки стекла и плакала. Впервые в жизни она заплакала настоящими человеческими слезами, понимая, что у этой стеклянной границы оборвался не только весь мир, но и её огромная вера. А человек плачет тогда, когда вера заканчивается. Но стекло отняло у Мари веру, оставив только снег, простой и понятный.

Внезапно сугробы вокруг Мари вздрогнули. Поднялась метель, а следом за ней случился настоящий снежный буран. Мари вертело и переворачивало несколько раз, что закружилась голова, и стало невозможно дышать. Она пыталась за что-нибудь ухватиться, но снежинки выскальзывали из её ладоней, не давая никакой опоры. А Мари продолжала кружиться беспорядочно в белом непроницаемом вихре, пока не раздался какой-то странный лопающийся звук. И тогда всё замерло.