Игорь Ткаченко – Русская фантастика 2008 (страница 89)

Но мне было уже не до рельсов-трубочек, выстреливающих изо рта, даже не до собственных глаз.

— Это ведь не надкрылки, да? — прошептал я. — Это… Там, по кругу, это же… волосы, да?

— Да, да.

— Но ведь… Откуда это? — повторил я. — Хотя бы с какой планеты?

— С нашей планеты, с нашей, расслабься. Отловлено в Битцевском парке.

— Оно летает?

— Пока нет. Видишь же, крылышки еще маленькие.

— А чем питается?

— Насколько мы успели заметить, ничем.

— Но как же…

— Сам в недоумении, — отрезал шеф.

Я открыл рот, готовый задать еще десяток дурацких вопросов и получить десяток соответствующих ответов.

И — промолчал.

— Ну что, никаких проблесков?

Я замешкался в поисках остроумного ответа и, ничего не надумав, вздохнул. Ни-ка-ких. Со дня нашего знакомства с бабочкой-стрекозой тянулась вторая неделя, а мне так и не удалось ни идентифицировать загадочное существо, ни понять, с чем его едят… или хотя бы чем питается оно само. Может, моими эмоциями? В таком случае не удивительно, что наша подопечная день ото дня выглядит все жизнерадостнее и ухоженнее, ведь я, должно быть, закормил ее унынием, переходящим в отчаяние, и осознанием собственной никчемности.

— Напомни потом, чтобы вычеркнул тебя из премиальных списков. Иждивенец. Ладно, включай камеру. — Шеф провел клешней по голове, приглаживая волосы, и заглянул в объектив: — Эксперимент номер… Какой там?

— Сорок седьмой.

— Эксперимент номер сорок семь. Изменение объема. Давай стеклянный шар.

— Прозрачный?

— Да. И подставку на минус четыре.

— Маловата, — проворчал я.

— Нормально. Ты же видишь, она в силу входит.

«Я вам не проблесковый маячок. Вот как надо было ответить!» — запоздало сообразил я. К сожалению, развитая интуиция имеет мало общего со скоростью реагирования. Впрочем, где она — развитая? На кого меня старого кинула? Шевельнулась напоследок — в тот раз, когда я впервые догадался засунуть в бочонок красный кубик, чтобы час спустя вытащить назад бледно-розовый — и на этом, кажется, исдохла.

Я поместил в центр стола подставку — стеклянный диск на трех изогнутых ножках, посередине — круглое отверстие. Сверху положил шарик. Он погрузился в отверстие на треть.

— Давай, давай, давай…

Михал Палыч похлопал по дну бочонка, и существо, которое я всю последнюю неделю называл про себя не иначе как Мучительница, предстало перед нами. Сверкнуло глазищами на шефа, на меня, затем уставилось на стеклянный шар. Я начал отсчет: и раз, и два, и три… А когда уже на «четы…» мелькнула желтая молния, закончил: — «…ре. Хорошо хоть ждать не пришлось».

Рукой в защитной перчатке я снял шар с подставки и зажал между лапками штангенциркуля. Покачал головой.

— Вообще не в ту сторону. Плюс полтора.

Шеф посмотрел с тоскою.

— А предсказать не мог?

— Нет. — Я скрипнул зубами. — Хотите я вам землетрясение в Токио предскажу?

Михал Палыч немного оживился.

— А оно будет?

Я мысленно досчитал до десяти.

— Когда-нибудь. Не сегодня.

В том-то и беда. Я совершенно не мог сказать, какой фокус выкинет Мучительница через секунду. Она была закрыта от меня, и я даже не понимал чем. Серость какая-то, бесформенная серость. Без единого проблеска.

Следующая фраза Трехпалыча и то лучше поддавалась прогнозированию. Хотя я никогда раньше не видел, чтобы он с кем-нибудь сюсюкал. Со мной так точно.

— Ничего-ничего. Сейчас наша красавица постарается… Сильно-сильно постарается, правда, голубушка? А ты чего встал? Клади шар.

Я положил шар на подставку. Теперь он на три четверти торчал из отверстия. Но это продолжалось недолго.

Под мое заунывное «и тридцать девять» желтая молния накрыла цель, и шарик с дробным стуком ударился о столешницу.

Михал Палыч подпрыгнул на месте от восторга.

— Пять миллиметров! — ликовал он. — А то и шесть! Я же говорил, она входит в силу! Ух ты, моя красавица!

Пожалуй, он расцеловал бы Мучительницу, если бы не риск остаться на всю жизнь с заячьей губой. Или сменить цвет глаз. А то и форму носа.

Я выудил шарик из отверстия в подставке и внимательно рассмотрел на фоне окна. На гладкой поверхности не было ни трещины, только в сердцевине, прежде прозрачной, переливалась тонкая цветная паутинка.

— Смотрите, там как будто радуга, — сказал я.

— Отлично. — Не думаю, что шеф меня расслышал. — Сделай крупный план, отметь в журнале и приготовь все для следующего эксперимента. Кстати, который там?

— Не помню.

— Не ври!

— Сорок восьмой, — буркнул я.

— Эксперимент номер сорок восемь. Изменение цвета, — объявил он в камеру. Затем посмотрел на меня вопросительно и, не дождавшись ни кивка, ни покачивания, скривился. — Или формы. Достань два кубика.

— Дерево или пластик?

— Пластик. Сиреневый и… зеленый.

— Она не любит зеленый.

— Она не любит зануд.

— Тогда сами доставайте, — огрызнулся я. — Или Сашку позовите. Он лаборант, ему положено.

Седая бровь саркастически изогнулась.

— А ты чем лучше?

Действительно, подумал я, чем? Если все, на что я способен, это считать секунды, взвешивать граммы и отмеривать миллиметры. Получается, ничем.

И — подчинился.

Эксперимент по превращению цветных кубиков в какие-то серые обмылки с закругленными краями утомил меня. Я напомнил шефу, что следующий номер сорок девять и отпросился на полчасика — подышать. Михал Палыч отпустил меня с легким сердцем, обозвав всего лишь ренегатом. Думаю, он не скучал по мне. Пирамидки, кубики и шарики заняли внимание шефа целиком. Он даже не курил с утра. То есть пару раз, забывшись, вытаскивал из кармана мятую пачку, но, поглядев с умилением на свою новую любимицу, убирал обратно.

Я спустился во внутренний дворик института. Скамеек тут не было, и я уселся на бордюр, опоясывающий клумбу, благо кто-то из моих предшественников оставил на камне сложенную вчетверо газету.

Не знаю, бордюр ли сыграл свою роль или душный запах цветущих гладиолусов, но в какой-то момент я сказал себя: «Стоп! Это уже было». Редкий случай, когда меня посетило не привычное, как я это называю, «воспоминание о грядущем», а нормальное человеческое дежа вю. Потому что это действительно было — и бордюр, и клумба за спиной, правда не с гладиолусами, а с тюльпанами. Весь город был красным от тюльпанов по случаю Дня Космонавтики.

Мы сидели втроем, подложив под себя ранцы: я, Мишка Дуренков и Максим Широбоков. Уроки уже кончились, а домой пока не хотелось. Начало апреля выдалось жарким.

— А давайте играть в машины, — предложил Максим, и они с Мишкой стали на ходу выдумывать правила.

Мишка говорил, что надо назвать марку машины, которая проедет по улице, а Максим настаивал, что достаточно угадать цвет.