Игорь Таланов – Встретимся во сне (страница 1)
Игорь Таланов
Встретимся во сне
Глава 1. Первая ночь
Марина узнала о трагедии в четверг.
Не в тот четверг, когда это случилось, — тогда она ничего не узнала, просто ехала домой после работы и слушала радио. Играло что-то старое, она не запомнила что. А в следующий момент — не было ничего. Ни радио, ни дороги, ни четверга.
Об этом ей рассказали потом.
Значительно позже.
А пока — была лаборатория.
Лаборатория существовала так, как существуют места, в которых человек провёл слишком много времени: она перестала быть фоном и стала продолжением. Белые стены, которые Марина давно перестала замечать. Три монитора, средний из которых иногда неприятно моргал — она собиралась сообщить об этом техникам уже полгода. Кресло с подлокотником, обмотанным синей изолентой там, где пластик треснул ещё в прошлом году. Запах — специфический, лабораторный, смесь озона от оборудования, растворителя и чьего-то кофе, пролитого на системный блок ещё при прошлом руководстве факультета.
Марина любила и ценила это место. Не романтически — просто как ценят всё, что работает.
Сейчас было начало девятого вечера. Остальные ушли в половине седьмого. Она осталась — как обычно, без объяснений, просто потому что оставалась всегда. Перед ней на столе лежала распечатка: двадцать три страницы убористого текста с таблицами, графиками и пометками красной ручкой. Пометки были чужие — куратора проекта, Дмитрия Алексеевича, человека осторожного и методичного, который красную ручку всегда держал наготове так, как хирург держит скальпель.
Главная пометка — на титульной странице, обведённая дважды:
«Финансирование под вопросом. Нужны результаты. Жду до конца месяца».
До конца месяца оставалось восемнадцать дней.
Марина отложила распечатку. Встала. Подошла к окну.
За окном был университетский двор — пустой в этот час, только фонарь у центральной дорожки и скамейка, на которой кто-то забыл зонт. Дождь давно кончился, зонт мок просто так, без цели.
Она смотрела на него и думала о проекте.
Система синхронизации сновидений. Звучало либо как научная фантастика, либо как мошенничество — в зависимости от того, кто слушал. Дмитрий Алексеевич относился ко второй категории, хотя вслух этого не говорил. Он был слишком воспитан для прямых оценок. Вместо этого он пользовался красной ручкой.
Принцип был простым — в теории. Два человека подключаются к системе одновременно. Система синхронизирует фазы сна через нейроинтерфейс — тонкие датчики на висках, затылке, запястьях. Мозг каждого из участников получает идентичный набор сигналов. В результате — по гипотезе Марины, которую она отстаивала три года — возникает общее пространство сновидения. Не похожие сны. Не параллельные. Один сон на двоих.
На первых добровольцах работало — частично: общие образы, цвета, иногда звуки. Один участник видел красный, другой — тоже красный. Один слышал воду — другой описывал «что-то похожее на реку».
Этого было недостаточно. Дмитрий Алексеевич хотел большего. Финансирующий комитет хотел большего. Все хотели большего.
Марина вернулась к столу. Посмотрела на оборудование.
Система занимала полстены: три блока обработки сигнала, нейроинтерфейс в двух комплектах, регистрирующий монитор и кресло — специальное, с подголовником и подлокотниками, обтянутое тёмно-серой тканью. Второе такое же кресло стояло рядом. Предполагалось, что в нём будет сидеть второй участник.
Второго участника не было.
Марина смотрела на кресла долго.
Потом начала готовить систему к работе.
Это было нарушением протокола. Она понимала это совершенно отчётливо — так же отчётливо, как понимала, что протокол в данном случае мешал, а не помогал. Протокол требовал двух участников, медицинского сопровождения, предварительного согласования с комитетом по этике и ещё семи пунктов, каждый из которых занимал от двух недель до двух месяцев.
У неё было восемнадцать дней.
Кроме того — и это она себе честно признавала — ей было интересно. Не академически интересно, не профессионально. Просто интересно. Тем детским, неуправляемым интересом, из-за которого когда-то в восемь лет она разобрала мамин будильник, чтобы посмотреть, что внутри.
Будильник потом не собрался обратно. Мама не ругалась — только смотрела с тем особым выражением, которое означало «я не удивлена».
Марина подключила первый комплект датчиков к себе. Виски, затылок, запястья. Настроила регистрирующий монитор — он должен был фиксировать всё, даже если она ничего не запомнит. Второй комплект отложила в сторону: сигнал пойдёт в пустоту, система будет работать в одностороннем режиме. Это даст другие данные, чем при полном протоколе, но хоть что-то.
Она убавила свет. Легла в кресло. Поправила подголовник.
Закрыла глаза.
Подумала: если ничего не получится, никто не узнает. Если получится — будет о чём говорить с комитетом.
Подумала ещё: восемнадцать дней.
Потом перестала думать.
Сначала был просто сон.
Тёмный, бесформенный, без содержания — обычный сон усталого человека, который слишком долго смотрел в монитор. Марина плыла в нём без направления, без интереса, как плавают в полудрёме.
Потом что-то изменилось.
Не резко — плавно, как меняется освещение на закате: не замечаешь момента, но вдруг понимаешь, что час назад было иначе.
Появился свет. Золотистый, густой, с той особой теплотой, которая бывает только в конце августа — когда лето уже решило уходить, но ещё не ушло. Марина почувствовала под ногами твёрдое — брусчатку, неровную, чуть влажную. Запах моря — солёный и чистый, без рыбного привкуса, такой, какой бывает только в открытом море, подальше от портов.
Она остановилась.
Это был город.
Небольшой — она это чувствовала интуитивно, ещё не видя его целиком. Тихие улицы расходились от центральной площади, дома были невысокими, с черепичными крышами и деревянными ставнями. Нигде — ни одной вывески, ни одного лица в окнах. Не пустынно — просто тихо, как бывает тихо в ранний утренний час, когда город ещё спит, но уже готовится проснуться.
Марина огляделась.
Она знала, что это сон. Часть сознания — та, профессиональная часть, которая никогда не засыпала полностью — фиксировала: осознанное сновидение, хорошая чёткость, тактильные ощущения на уровне выше нормы, что соответствует активации нейроинтерфейса.
Другая часть просто стояла на брусчатке и дышала солёным воздухом.
В центре площади был фонтан — круглый, каменный, с водой такого цвета, какого не бывает в реальных фонтанах: глубокой синевы с зелёным отливом, как море на большой глубине. Вода не шумела — была абсолютно неподвижной, хотя это было невозможно для фонтана. Просто стояла, тихая и глубокая.
У фонтана стоял мужчина.
Спиной к ней. Смотрел на воду. Обычный — насколько можно было судить со спины: тёмные волосы, немного длиннее, чем носят обычно. Куртка. Руки в карманах. Он стоял так, как стоят люди, когда им есть о чём думать и некуда торопиться.
Марина не двигалась.
Она понимала, что это её сон. Что этот человек — продукт её собственного мозга, не более реальный, чем фонтан или брусчатка. Понимала это профессионально, чётко, без сомнений.
Тем не менее — не двигалась.
Потому что что-то было не так. Что-то маленькое, едва уловимое — как та самая разница в освещении на закате, которую не замечаешь в момент. Этот человек был... другим. Не как образ из снов — размытый, непоследовательный, меняющий черты. Он был конкретным. Твёрдым. Слишком настоящим для фантазий её мозга.
Он оглянулся.
Не резко — спокойно, как оглядываются, когда чувствуют чужой взгляд и не боятся его. Посмотрел на неё.
Марина увидела его лицо.
Лет тридцати пяти — сорока. Правильные черты без запоминающихся особенностей, такое лицо, которое не описать точно, но узнаешь сразу. Тёмные глаза — внимательные, с той глубиной, которая бывает у людей, привыкших слушать больше, чем говорить. И — самое странное — абсолютно спокойные.
Без удивления. Без вопроса.
Как будто он знал, что она придёт. Знал давно. И просто ждал — терпеливо, без нетерпения, потому что был уверен.
Они смотрели друг на друга.
Марина хотела сказать что-нибудь. Профессиональное — «это интересно, зафиксируем». Или нейтральное — «добрый вечер». Или просто спросить, кто он и откуда.
Не сказала ничего.
И он — тоже.
Они просто стояли по разные стороны фонтана с неподвижной водой, и золотой свет лежал на брусчатке, и где-то близко — за домами, за крышами — было море.
Марина проснулась.