Игорь Сухих – Русская литература для всех. От «Слова о полку Игореве» до Лермонтова (страница 71)

Бывало, пушка зоревая Лишь только грянет с корабля, С крутого берега сбегая, Уж к морю отправляюсь я. Потом за трубкой раскаленной, Волной соленой оживленный, Как мусульман в своем раю, С восточной гущей кофе пью. Иду гулять. Уж благосклонный Открыт Casino; чашек звон Там раздается; на балкон Маркёр выходит полусонный С метлой в руках, и у крыльца Уже сошлися два купца.

Дальше рассказывается о наслаждении цареградскими устрицами, посещении театра (Одесса здесь напоминает Петербург из первой главы «Евгения Онегина»), и завершается картина морским пейзажем, с которого когда-то начиналось пушкинское странствие в элегии «Погасло дневное светило…».

Но поздно. Тихо спит Одесса; И бездыханна и тепла Немая ночь. Луна взошла, Прозрачно-легкая завеса Объемлет небо. Все молчит; Лишь море Черное шумит.

Шум моря сопровождает поэта от Гурзуфа до Одессы. Здесь Пушкин завершает поэму «Бахчисарайский фонтан», продолжает «Евгения Онегина», сочиняет программные стихотворения «Демон» (1823) и «Свободы сеятель пустынный…» (1823).

Жизнь поэта и здесь была не безоблачна. «В Кишиневе бедность напоминала о поэзии, в Одессе – о неоплаченных счетах», – афористически сформулировал различие второй и третьей книг южной трилогии странствий Ю. М. Лотман. Отношения с отцом, теперь уже на расстоянии, были не менее напряженными, чем тогда, когда они жили рядом в Петербурге. «Изъясни отцу моему, что я без его денег жить не могу, – жалуется Пушкин брату. – Жить пером мне невозможно при нынешней цензуре; ремеслу же столярному я не обучался; в учителя не могу идти; хоть я знаю Закон Божий и 4 первые правила – но служу и не по своей воле – и в отставку идти невозможно. – Всё и все меня обманывают – на кого же, кажется, надеяться, если не на ближних и родных. На хлебах у Воронцова я не стану жить – не хочу и полно – крайность может довести до крайности – мне больно видеть равнодушие отца моего к моему состоянию – хоть письма его очень любезны. Это напоминает мне Петербург – когда, больной, в осеннюю грязь или в трескучие морозы я брал извозчика от Аничкова моста, он вечно бранился за 80 коп. (которых верно б ни ты, ни я не пожалели для слуги)» (Л. С. Пушкину, 25 августа 1825 г.).

Однако именно в Одессе Пушкин открывает возможность «жить пером». За поэму «Бахчисарайский фонтан» он получает огромный по тем временам гонорар – 3000 рублей. «Начинаю почитать наших книгопродавцев и думать, что ремесло наше, право, не хуже другого, – радостно благодарит он П. А. Вяземского, выступившего посредником и написавшего предисловие к поэме. – Уплачу старые долги и засяду за новую поэму. Благо я принадлежу к нашим писателям 18 века: я пишу для себя, а печатаю для денег, а ничуть для улыбки прекрасного пола» (П. А. Вяземскому, 8 марта 1824 г.).

Пушкина не подвело ремесло, но все больше тяготила служба. Отношения с новым начальником, графом М. С. Воронцовым, вопреки первоначальным надеждам, у Пушкина не сложились. В отличие от расположенного к поэту генерала Инзова, Воронцов был формалистом, заискивающим перед своим начальством и строго спрашивающим с подчиненных. Поэтические занятия Пушкина вызывали у него не сочувствие, а презрение, казались блажью, неоправданным игнорированием служебных обязанностей. «Не странно ли, что я поладил с Инзовым, а не мог ужиться с Воронцовым; дело в том, что он начал вдруг обходиться со мною с непристойным неуважением. ‹…› Воронцов – вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое», – с обидой и гордостью напишет Пушкин своему лицейскому «крестнику» (А. И. Тургеневу, 14 июля 1824 г.).

Что же думал о себе поэт, на какой основе строились его отношения с Воронцовым, Пушкин пояснит в другом дружеском письме: «У нас писатели взяты из высшего класса общества – аристократическая гордость сливается у них с авторским самолюбием. Мы не хотим быть покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не понимает. Он воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с одою, – а тот является с требованием на уважение, как шестисотлетний дворянин, – дьявольская разница!» (А. А. Бестужеву, конец мая – начало июня 1825 г.). (Интересно, что это сильное выражение, дьявольская разница, во всех своих текстах Пушкин употребит еще только однажды, в применении к своей главной книге.)

Ситуация осложнялась тем, что Пушкин был влюблен в жену генерала Е. К. Воронцову (ей посвящено несколько стихотворений).

Чашу терпения генерала переполнило «дело о саранче». Отправив коллежского секретаря в служебную командировку для оценки ущерба от саранчи и мер борьбы с ней в Херсонской губернии, Воронцов будто бы получил написанный хромыми стихами шуточный отчет (скорее всего, это одна из околопушкинских легенд): «Саранча летела, летела / И села. / Сидела, сидела – все съела / И вновь улетела».

Так или иначе, поэт служебное поручение не выполнил. Воронцов был взбешен. В это же время было перехвачено письмо, где Пушкин признавался, что берет уроки «чистого афеизма» (атеизма): в России это тоже считалось преступлением. В результате он получил долгожданную отставку, но был отправлен в новую ссылку, под надзор родителей.

Пушкин отомстил графу злой и вряд ли справедливой эпиграммой: «Полу-милорд, полу-купец, / Полу-мудрец, полу-невежда, / Полу-подлец, но есть надежда, / Что будет полным наконец» (1824).

А еще он попрощался с морем, замкнув тем самым в композиционное кольцо свою южную трилогию (но написана будет эта элегия-послание уже по воспоминаниям, в Михайловском).

Прощай, свободная стихия! В последний раз передо мной Ты катишь волны голубые И блещешь гордою красой. ‹…› Прощай же, море! Не забуду Твоей торжественной красы И долго, долго слышать буду Твой гул в вечерние часы. В леса, в пустыни молчаливы Перенесу, тобою полн, Твои скалы, твои заливы, И блеск, и тень, и говор волн.

Покидая Одессу 1 августа 1824 года, Пушкин не знал, что уже никогда не будет таким беззаботным, счастливым, свободным, как в этой странной ссылке-странствии.

Дом как чужбина: Михайловское и две столицы

А я от милых южных дам, От жирных устриц черноморских, От оперы, от темных лож И, слава богу, от вельмож Уехал в тень лесов Тригорских, В далекий северный уезд, И был печален мой приезд.

Михайловское встретило Пушкина бедностью, тишиной и тяжелой семейной атмосферой. Поэт поначалу оказался в более сложном положении, чем в южной ссылке. Теперь надзор за ним был поручен не начальнику-генералу, а родному отцу. Сергей Львович настолько ревностно пытался выполнять поручение, что дело окончилось тяжелой семейной ссорой и желанием поэта лучше отправиться в крепость или Соловецкий монастырь.

Свое состояние в письме хорошей знакомой Пушкин определил оксюмороном бешенство скуки и подробнее описал свой быт, сравнив его с образом жизни героя начатого в Одессе и продолженного в Михайловском романа. «Мой отец имел слабость согласиться на выполнение обязанностей, которые во всех обстоятельствах поставили его в ложное положение по отношению ко мне; вследствие этого все то время, что я не в постели, я провожу верхом в полях. Все, что напоминает мне море, наводит на меня грусть – журчанье ручья причиняет мне боль в буквальном смысле слова, – думаю, что голубое небо заставило бы меня плакать от бешенства, но, слава богу, небо у нас сивое, а луна точная репка… Что касается соседей, то мне лишь поначалу пришлось потрудиться, чтобы отвадить их от себя: больше они мне не докучают – я слыву среди них Онегиным, – и вот я – пророк в своем отечестве. Да будет так. В качестве единственного развлечения я часто вижусь с одной милой старушкой соседкой – я слушаю ее патриархальные разговоры» (В. Ф. Вяземской, конец октября 1824 г., перевод с французского).

Поздней осенью 1824 года члены семьи покинули Михайловское, и Пушкин остался один. Много времени он проводил в соседнем Тригорском, в имении упомянутой старушки-соседки П. А. Осиповой (ей, кстати, было всего сорок пять лет: представления о возрасте в начале XIX века были иными), общался с ее дочерьми, влюбился в ее племянницу А. П. Керн (ей будет посвящено стихотворение «Я помню чудное мгновенье…»).

На юге Пушкин был беззаботным чиновником. В Михайловском он оказался столь же безалаберным помещиком, даже не заменив, как его герой, старинную барщину легким оброком.

Но деревня оказалась для Пушкина опытом одиночества и творческой лабораторией. «Я чувствую, что дух мой созрел окончательно. Я могу творить», – напишет поэт знакомому (Н. Н. Раевскому-сыну, вторая половина июля 1825 г.). В Михайловском завершены «Цыганы», продолжен «Евгений Онегин» (главы 3–6), написаны поэма «Граф Нулин» и более ста стихотворений.

Главное, что создал Пушкин в это время, – народная трагедия «Борис Годунов», с которой начинается русский реализм (хотя сам Пушкин предпочитал называть ее «истинно романтической»). В ней соединяются исторически достоверное воспроизведение прошлого и изображение человеческих характеров в их противоречивости, небывалой до этого сложности.

Завершение «Бориса Годунова» вызвало восторг поэта, который не с кем было разделить. «Поздравляю тебя, моя радость, с романтической трагедиею, в ней же первая персона – Борис Годунов! Трагедия моя кончена, я перечел ее вслух, один, и бил в ладоши и кричал, ай да Пушкин, ай да сукин сын!» (П. А. Вяземскому, около 7 ноября 1825 г.). Однако напечатана будет «Комедия о настоящей беде московскому государству, о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве» (один из первоначальных вариантов заглавия) лишь через шесть лет: создатель не очень рассчитывал на понимание публики и, увы, оказался прав.