Игорь Симбирцев – Первая спецслужба России. Тайная канцелярия Петра I и ее преемники. 1718–1825 (страница 64)

При этом такая деятельность российской дипломатии, вынужденной выполнять и функции внешней разведки, хотя по нынешним канонам и является грубым вмешательством в дела иностранных государств и считается в мире дипломатии недопустимой, но во времена описываемых событий это было нормой. Дипломаты всех держав прошлых веков вели себя подобным образом и не отделяли себя от разведчиков.

Такие же операции проводились и представителями официальных посольств иностранных государств в самой России. Тому можно привести массу примеров, в том числе и с еще большим процентом коварства или вмешательства во внутрироссийские дела, но нас сейчас интересует процесс становления спецслужб России. В качестве самого яркого и дерзкого по исполнению примера такой операции иноземных разведчиков в Российской империи приведем лишь известный «заговор послов» середины XVIII века. Истинный, в отличие от раздутого ленинской ЧК «заговора послов» против Советской России в 1918 году. Видя скорый конец больной императрицы Анны Иоанновны и узнав о заговоре части российской знати в пользу дочери Петра Великого Елизаветы, Швеция и союзная ей Франция дали своим послам указание связаться тайно с заговорщиками и использовать их дело в своих интересах. Шведский посол в Москве Нолькен и его французский коллега Шетарди действительно встречались с эмиссарами Елизаветы Воронцовым и Лестоком, а затем, по некоторым сведениям, и с самой будущей императрицей. При этом они вели себя в точности как и российские дипломаты-разведчики в Польше и в Крыму, обещали передать для заговорщиков большие суммы денег, в случае необходимости двинуть на помощь заговорщикам шведские войска из Финляндии, а в крайнем случае обещали политическое укрытие в своих странах Елизавете и ее соратникам по борьбе с Анной и Бироном.

Французская дипломатия-разведка для установления этих контактов использовала и осевших в Париже радикальных эмигрантов из России — «елизаветинцев» во главе с князем Нарышкиным. Нолькен через эмигрантов предлагал немедленно передать Елизавете и штабу ее партии 100 тысяч французских золотых экю, если она гарантирует после переворота дружественные отношения с Парижем и Стокгольмом, а также пойдет на ряд территориальных уступок Швеции, аннулирующих завоевания ее отца Петра в Северной войне. Шведы в 1741 году даже начали новые военные действия против России под предлогом защиты прав Елизаветы Петровны на престол, но их наступление отбито генералом Ласси.

Заговор послов провалился, отчасти сведения о нем просочились в Тайную канцелярию Ушакова, отчасти о франкошведской разведывательной игре узнали их главные неприятели тогда в мире разведки англичане, через свое правительство известившие о заговоре союзный двор в Санкт-Петербурге. Нолькен из-за этой неудачи был отозван шведами из России, а когда чуть позже Елизавета и без шведских штыков и денег добралась до трона, новый посол шведов Гилленборг попросил за помощь отдать Швеции Карелию, но получил жесткий отказ. Со шведами вновь отношения обострились, и их посол вновь из России отозван. Шетарди оставался здесь и после переворота в пользу Елизаветы, совершенного в итоге и без иностранной помощи, но приближенные Елизаветы его не забыли, вскоре маркиз был обвинен в шпионаже и принудительно выслан из российской столицы.

Шведы в те годы активнее всего использовали именно методы тайной разведки в борьбе против России, в их державе разведка была налажена особенно хорошо, и почти три столетия именно шведы были главными оппонентами российской стихийной разведки и контрразведки в тайной войне. Один из первых случаев открытого и вполне организованного шведского шпионажа описан, например, историком Л.А. Юзефовичем в его работе об истории средневековой дипломатии: «В 1574 году толмач одного из шведских посольств Авраам Нильсен, за пять лет до того оставленный в Москве с целью «учить робят свейскому языку», был наконец отпущен на родину. Однако до Швеции он не доехал. Русские власти задержали его на границе, в Орешке, у Нильсена обнаружили несколько бумаг, которые он «крал лазутчеством». Дело само по себе довольно обычное. В Европе того времени члены дипломатических миссий шпионажем не гнушались, и существовал даже особый иронический термин, обозначающий дипломата, — почтенный шпион. Любопытно другое: в числе прочих бумаг у незадачливого толмача «повыимали» царские родословицы. Через год на русско-шведском посольском съезде, состоявшемся на реке Сестре, бояре, вспоминая эту историю, обвиняли Нильсена в том, что он «лазучил и выписывал родство государя нашего»[21].

В этой истории примечательна не только оригинальная по тем временам легенда прикрытия шведского толмача-разведчика как учителя иностранного языка для российских отроков, но и сама цель его разведывательной деятельности, называемой в летописях «лазутчеством». Он искал бумаги о родословной Ивана Грозного потому, что сам русский царь долго отказывался признать шведского короля Юхана равным себе по статусу европейским монархом, указывая через своих послов всей Европе на узурпацию отцом Юхана Сигизмундом Вазой шведского трона в ходе переворота и подчеркивая купеческое сословие Сигизмунда и его докоролевскую работу торговцем скотом. Сын Сигизмунда Юхан, которого подобные разоблачения царя Ивана действительно компрометировали перед наследственными монархами стран Европы, и поручил своему разведчику добыть сведения о предках Ивана Васильевича. С ними на руках он собирался доказывать Европе, что и русский царь ведет свой род от простых князей Москвы и бывших данников Золотой Орды, а не от мифического «римского царя Августа», как любил говорить о том иностранным послам сам Иван Грозный.

Такие малопонятные нам сегодня нюансы международных отношений имели в Средние века очень большой вес, потому и становились предметом внешнеполитической разведки. Сам Иван Грозный, посылая купцов-разведчиков к далекому правителю Индии шаху Бабуру, приказывал им в первую очередь выведать, «настоящий там царь или чей-то наместник», иначе нельзя будет назвать его братом и наладить постоянные отношения без урона для своего статуса в Европе. И, терпя жестокие поражения на поле боя от польского короля Стефана Батория, бравшего понемногу один русский город за другим, Иван Грозный тратил много энергии, забрасывая польского правителя оскорбительными посланиями с указанием на его не самое благородное происхождение. При этом Грозный не забывал пенять Баторию и на более практичные вещи: на дерзкую работу его разведчиков, писавших от имени русского царя подметные манифесты для российских подданных, на диверсии поляков в русском тылу, на жестокость его солдат, на приют русским эмигрантам, даже на ведение войны негуманными методами (в XVI веке уже имели понятие о границах дозволенного на войне!).

И все это грозный царь мог излагать в одном письме Баторию — вот образец его дипломатического красноречия: «Мы, смиренный государь всея России, Божиею, а не человеческою многомятежной волею… А ты торжественным манифестом обольщаешь народ мой, кинулся на Россию с нашими злодеями, Курбским и другими. Воююешь не мечом, а предательством, и с каким лютым зверством! Воины твои режут мертвых! Наши послы едут к тебе с мирным словом, а ты жжешь Великие Ауки калеными ядрами — изобретением новым и бесчеловечным». Не будем комментировать двуличие «гуманного и смиренного» российского государя, который по зверствам сам был большим специалистом, и не только на театре военных действий. Отметим лишь, что при всей тяжести обвинений Баторию в этом послании от 1578 года первым пунктом все равно стоит «убийственный» в глазах Ивана Грозного аргумент: Баторий не наследник древних польских королей, он избран на сейме шляхтой, а сам был до того венгерским князем из Трансильвании. По меркам той эпохи — это самое тяжелое обвинение монарху, тяжелее любых зверств его воинов, резни мертвых противников или применения каленых ядер против чужого города.

Так что русская непрофессиональная разведка действовала абсолютно в этических рамках своего времени, просто тогда еще дипломатию и разведку не развели, хотя бы формально, по разным ведомствам и не ограничили современными нормами закона и профессиональной этики дипломатов. Хотя, как мы знаем, с этим разводом и сегодня часто возникают проблемы, так стоит ли обвинять первопроходцев разведывательного процесса из непростых времен прошедших веков.

Тем более что и на Западе в разведывательной борьбе против России, как в те времена, так и сейчас применяются аналогичные методы, обосновываемые политическими целями ослабления опасного противника. Совсем недавно в одном из сборников ЦОС ФСБ России о страницах истории спецслужб прошлых веков мне попалась цитата прямой речи главы тайного кабинета французского короля Людовика XVI Шарля де Брольи из XVIII столетия: «Что касается России, то мы причисляем ее к рангу европейских держав только затем, чтобы исключить ее из этого ранга, отказывая ей в праве даже помышлять об участии в европейских делах. Вот та задача, которую нужно снова поставить. А раз так, то не следует никогда заключать с этим двором никаких договоров. Нужно заставить его впасть в совершенно летаргический сон, и если извлекать из этого сна, то лишь путем конвульсии, как, например, внутренние волнения, заблаговременно подготовленные»[22]. Разве не это мы слышали не раз от различных политологов и руководителей иностранных спецслужб в конце XX века, причем не только в эпоху «железного занавеса» и противостояния двух мировых систем в «холодной войне», но и после ее окончания. Такие позиции ястребов из иностранных спецслужб будут незыблемы, и они же будут порождать такие же радикальные воззрения их российских оппонентов из спецслужб с той же установкой на вечное неприятие нас за границей. Остановить такую дуэль без этических правил возможно только жесткими мировыми договоренностями о рамках работы спецслужб и некоторых незыблемых запретах в их деятельности. Сделать это могут только здравомыслящие политики с обеих сторон и столь же здравомыслящие люди из самих спецслужб, опять же это должен быть обоюдный процесс.