Игорь Симбирцев – Первая спецслужба России. Тайная канцелярия Петра I и ее преемники. 1718–1825 (страница 45)

А то, что его декларативное закрытие печально известной в народе Тайной канцелярии вбросило долгожданные семена в российскую почву, подтверждают и события после смерти Петра Федоровича. Практически все бесчисленные самозванцы из российских низов, выдававшие себя за различным образом чудом спасшегося от смерти Петра III, в своих воззваниях к народу на это напирали: «Меня свергли и пытались убить за то, что после вольностей дворянам я готовился дать волю и простому народу, и за то, что закрыл Тайную канцелярию». Это утверждение в разных вариациях встречалось в речах более чем двадцати человек, казненных за присвоение имени убитого императора Петра Федоровича, включая и самого знаменитого из них — Емельяна Пугачева. Пугачев в своих манифестах в ходе крестьянской войны под его началом не раз возвращался к этому мотиву своего «свержения с трона», и его соратники хотели в это верить. И верили в попытку «либерального царя» отменить крепостное право и тайный сыск больше, чем в явно нелепые рассказы Пугачева о его странствиях в «землях египетских» и в показываемые им из-под разодранной рубахи «царские знаки», оказавшиеся затем следами от заживших чирьев. Через все пугачевские манифесты проходит эта ссылка на народолюбне пострадавшего от злодеев царедворцев Петра III: «Мне не надлежало еще являться, да не мог я вытерпеть притеснения народного, по всей России чернь бедная терпит великие обиды и разорения, для нее-то я и хочу теперь показаться…» — и далее все в том же духе.

Так неглупый и популистский ход Петра III давал о себе знать в российской политике и после смерти несостоявшегося реформатора. Недаром самозванцы из низов или из среды правдоискателей-староверов раз за разом брали себе имя именно этого императора, настолько оно осталось популярным в народных массах. Достаточно часто было просто назваться этим именем, уже засевшим в подкорке народной памяти образом заступника за народ, как «чернь бедная» шла за «воскресшим Петром Федоровичем» на бунт, не особо вдаваясь в детали правдоподобия его явления. Так это было в случае с самым первым самозванцем, объявившим себя спасшимся в столице бывшим императором еще в конце 1762 года, беглым солдатом Петром Чернышевым. Некоторые из этих «анпера-торов Петров» настолько вошли в роль, что даже после ареста пытались уверить следствие, что именно каждый из них истинный император России Петр Федорович, а в Ропше в 1762 году убит кто-то другой. Так, назвавшийся Петром III солдат Иван Андреев и на допросах в Тайной канцелярии продолжал всех уверять, что именно он и есть Петр Голштинский, подмененный злодеями еще в детстве, позднее Андреев попытается совершить побег из-под ареста в Петропавловке, но будет при этом убит конвойным солдатом ударом приклада по голове. Видимо, страдавший психическим расстройством солдат так и умер в убеждении, что он и есть истинный русский император, так он сумел убедить в том самого себя, что уж говорить о поверивших таким трибунам массам простых русских мужиков.

И что говорить о России, если именем «спасшегося от убийц в Петербурге» Петра Федоровича прикрывались даже крестьяне-самозванцы в Чехии или беглый черногорский монах Стефан Малый в Черногории. И не случайно многие историки замечают, что именем такого «прогрессивного» в нашей истории царя, как Петр I Великий, не решился назваться после смерти того ни один из многочисленных отечественных самозванцев-бунтарей. А те, кто назвался Петром III, даже из числа иностранных подданных, постоянно подчеркивали момент своей либеральности: «Меня свергли и пытались убить за дворянские вольности и отмену тайного сыска в России». Тот же черногорский Стефан Малый своим подданным постоянно внушал, что он приехал к ним из России сделать здесь справедливое царство без ужасов тайной полиции и инквизиции, в его присяге черногорскому парламенту (скупщине) остались строки: «Умиротворю Черногорию без веревки, без топора, без галер, без тюрьмы!» Настоящее имя Стефана Малого истории так достоверно и не удалось выяснить, но он точно был сербом или черногорцем и точно не был русским — это известно. Да и по этой клятве не допускать жестокостей в Черногории в свое правление это заметно, русский бы добавил: «Без дыбы» (черногорцы этого изобретения не знали) и не сказал бы: «Без галер» (русские о ссылках гребцами на галеры тоже почти не ведали, в отличие от европейцев). Но каков резонанс в мировом масштабе внутрироссийского указа Петра III об отмене Тайной канцелярии и системы «Слово и дело», если о нем знали никогда не бывавшие в России черногорский самозванец и его чешский собрат из беглых крепостных. В России же последнего «ожившего Петра III» изловят почти полвека спустя, уже при императоре Павле. Этого последнего самозванца, крестьянина Семена Петракова, Павел за отца не признает, отправив его в пожизненное заключение в крепость Динамюнде под Ригой.

Реально отменить тайный сыск в империи никакой российский император, независимо от его личных характеристик, в то время уже не мог. И даже временное закрытие Петром Тайной канцелярии способствовало его же быстрому падению. Перед заговором в пользу жены он оказался бессилен, хотя заговор во главе с братьями Орловыми зрел не один день и вполне бы мог быть раскрыт и ликвидирован. Гвардия же, на которую так надеялся Петр, первой от него отреклась: Семеновский и Измайловский полки первыми пошли за Екатериной. Даже его любимые голштинские полки, сформированные по горячо любимому Петром прусскому шаблону, не смогли защитить императора в дни переворота. На полицию в тот день у Петра также надежды не было, она сразу перешла на сторону Екатерины, а обер-полицмейстер Петербурга барон Корф изначально был в этом заговоре. А тайной полиции у Петра III просто не было. Даже непонятно, чем он собирался ее заменить до создания аналогичного органа под крышей Сената. Известно, что отозванного по его приказанию с должности посла Салтыкова, бывшего любовника своей жены, незадолго до своего свержения в отсутствие такого органа сыска император Петр Федорович допрашивал о возможных заговорах против себя лично в своем кабинете. Результатов такой самодеятельный тайный сыск дать никак не мог, отпиравшегося от всего Салтыкова Петр просто отпустил с миром.

Да и сам Петр III в критический момент переворота не проявил себя бойцом. Когда у него в подчинении еще оставались голштинские полки и часть гвардии с генералитетом, когда он еще мог запереться в Кронштадте и по совету генерала Измайлова призвать армию давить мятеж, он дрогнул (его сторонники в истории считают — проявил благородство), сдался на милость бунтовщице-жене и отказался от царства, а оказалось — заодно и от жизни.

Итог нам известен: российский император, пожелавший упразднить в стране тайный сыск (в силу глупости ли, идеализма, западнических ли воззрений, или по дальновидному плану), был беззащитным увезен братьями Орловыми под домашний арест в Ропшу. Где вскоре попросту забит ими насмерть в драке, под которую на самом деле замаскировали очередное в стране цареубийство.

Это вполне закономерная картина для многих государств в мировой истории, где правитель разогнал уже сформированный (пусть зачастую и примитивный) орган госбезопасности и тайного сыска либо пренебрегал его деятельностью, а затем пал жертвой быстрого заговора против него. Наш Петр Федорович отнюдь не стал здесь первопроходцем. Еще за сто лет до него английский Карл I из Стюартов так же отказался содержать ненужную, по его мнению, службу Сикрет сервис, а вскоре был свергнут пошедшим против него парламентом и в качестве последней опоры своему трону бросился к шотландским горцам, которые предали недальновидного монарха и выдали его на казнь лорду Кромвелю, совсем как петровские гвардейцы. К этим временам эпоха, когда надежной опорой трону становились племенные вожди или легионерские полки вымуштрованной гвардии, отходила в прошлое безвозвратно. И те правители, кто этого вовремя не понял, платили своими коронами и головами. Российская история внесла в эту мировую тенденцию свой взнос в лице императора Петра III, безнаказанно забитого насмерть в Ропшинском замке несколькими пьяными офицерами по приказу собственной супруги.

С этим в принципе согласны все историки, прикасавшиеся к короткой эпохе правления Петра III и к непроясненной до конца в плане мотивов истории с закрытием им Тайной канцелярии. И те, кто считает «голштинского чудака» недоумком на русском троне или даже сумасшедшим выродком из семейства Романовых, откровенно злорадствуют — упразднил нормально работающий орган политического сыска по собственному чудачеству, домаршировался со своими потешными голштинцами, вот и поплатился за это венцом и жизнью. И те, кто в противовес первым полагает Петра III искренним гуманистом и первым реформатором-либералом на российском троне, печалятся — поторопился с либеральной реформой в неготовой для этого и привычной к деспотии стране, пал жертвой своих либеральных иллюзий. Но все сходятся в главном: слишком резким шагом по закрытию Тайной канцелярии до создания заменяющего ее нового органа политической безопасности Петр в 1762 году лишил себя одного из важнейших рычагов управления страной, остался без него беззащитен перед заговорщиками и изменившими ему гвардейцами. Карамзин подводил логичный итог его царствованию емкой фразой о том, что сам же Петр Федорович «погубил себя своей слабостью».