Игорь Шнуренко – Демон внутри. Анатомия искусственного интеллекта (страница 62)
Курцвейль, таким образом, считает, что компьютер «китайская комната в целом» на самом деле понимает язык. А вот если применить аргументы Серля к человеку, а не к искусственному интеллекту, то выйдет, что именно человек, человеческий мозг ничего не понимает. Ведь каждый распознающий модуль человеческого мозга на самом деле следует определенному алгоритму и подчиняется молекулярным механизмам, пишет Курцвейл и продолжает:
«Если считать, что следование алгоритму — процесс неосознанный и не требующий реального понимания, придется заключить, что человеческий мозг тоже не обладает этими способностями. Используйте аргумент Серля и замените слова “манипуляция символами” словами “манипуляция межнейронными контактами и синаптическими потенциалами”, и вы получите убедительный аргумент в пользу того, что человеческий мозг по-настоящему ничего не понимает».
Конечно, здесь Курцвейл хитро подменяет объекты эксперимента и вместо «китайской комнаты», которая адекватно представляет «черный ящик» искусственного интеллекта, подставляет человеческий мозг, который уж никак не может быть упрощен до «китайской комнаты». Это какой-то редукционизм в стиле Декарта, сведение человека к простейшему аппарату прямиком из XVII века, когда делали человекоподобные куклы.
Но последователям Курцвейла достаточно, можно было бы подумать, что они сами устроены как те, кто получает ответы из «китайской комнаты», не особенно задумываясь, что и кто стоит за этими ответами.
МАСТЕРА ВОЛШЕБНЫХ НАУК И ТВАРИ
Курцвейл, как и многие другие, продолжает атаку на чувственное восприятие, которая началась еще во времена Эйнштейна. Наука в XXI веке все больше представляется как некое неподвластное простым смертным знание, которое полностью противоречит нашим базовым представлениям о мире.
Выдающийся физик и нобелевский лауреат Илья Пригожин писал, что классическая физика стояла на непререкаемой вере в рациональность Бога, «сочетающего личную энергию Иеговы с рациональностью греческого философа. Ни одна деталь не ускользнула из-под его бдительного ока, каждой мелочи он нашел место в общем порядке».
Бог запустил механизм Вселенной, после чего она больше уже не нуждается в его вмешательстве. На вопрос о том, как именно работает этот механизм, великие ученые прошлого отвечали по-разному, но все они, от Ньютона до Максвелла, были уверены, что роль человека заключается в том, чтобы это понять. И это он делает, разумеется, при помощи размышления, то есть мысленного представления мира в виде абстрактных образов.
Исследование природы опытным путем должно было еще больше укрепить веру в рациональность замысла Творца — или для тех, кто, подобно Лапласу, не нуждался в «этой гипотезе», в наличии законов, которые управляют природой.
Правда, тот же Лаплас не замечал парадокса: его изложение рационального устройства природы производилось из точки, лежащей вне описываемого мира, то есть фактически, отрицая Бога, он описывал мир с божественной точки зрения. При этом человеческий разум — его разум! — каким-то образом мог проникнуть прямо в эту точку и тем самым в общий замысел! Таким образом, получается, что человеческий мозг содержит в себе абстракцию, заключающую в себе весь мир!
Впрочем, не слишком ли много упрощений допускали великие классики науки для того, чтобы иметь возможность гордо отвечать на вопросы королей? Эйнштейн обратил внимание на то, что в погоне за строгостью и точностью выражения физики ограничивают предмет своих исследований лишь доступными нашему опыту явлениями. «Какую прелесть может иметь охват такого небольшого среза природы, если наиболее тонкое и сложное малодушно оставляется в стороне?», спрашивал он в своей работе «Мотивы научного исследования».
Забравшись со своей теорией относительности в еще большие абстракции, Эйнштейн отставил в сторону ссылки на любое чувственное восприятие. Его мир в них не нуждался.
Мне повезло с физикой в школе, несмотря на то, что я взорвал реостат и получил за это двойку в четверти. Но учителя сумели донести до нас красоту классической науки, пусть даже ради этого приходилось посидеть над тетрадками. Мне нравилось закреплять ясные и логичные законы, рассчитывая планетные орбиты или удельную теплоемкость—нравилось, потому что получалось. Видимо, поэтому я старался искать логику даже там, где она требовала погружения в абстракции — например, в теории относительности или квантовой механике.
Но времена классической науки, ясной и четкой, пусть и суховатой для многих, прошли. Наука сначала подменила мир чувств миром абстракций, более того, уверила, что чувствам верить нельзя — вплоть до базовых вещей, таких как время, относительность которого мы можем лишь знать, но не чувствовать, или квантовой природы вещей, которые вроде бы есть, а вроде бы их в тот же самый момент и нет.
С теории относительности началось преклонение перед таинственной наукой, и настоящую религию сциентизма исповедовали те самые европейцы, которые еще недавно боролись с предрассудками и вообще были людьми рациональными, технически ушлыми и сноровистыми.
Когда-то любой европеец, оказавшись среди «дикарей», мог в два счета показать им какой-нибудь трюк, основанный на его понимании науки —причем этот трюк был достаточно простой, чтобы раз и навсегда доказать каждому из «аборигенов» превосходство западной науки и цивилизации.
Не то теперь. Конечно, житель Нью-Йорка может показать в Папуа-Новой Гвинее свой смартфон — но еще не факт, что у гвинейцев не будет столь же продвинутого китайского устройства, какого-нибудь «Хуавея». А понимают, как работает эта техника, оба на прежнем уровне.
К концу XX века, когда появились интернет и мобильная связь, обычный европеец перестал понимать, как и почему это работает. А впереди еще нас ждут, вероятно, практические применения квантовой физики, теорий гравитационных волн и античастиц.
Мир делится на меньшинство, которому подвластна научная магия, кто знает правильные заклинания и учился в правильных школах —и подавляющее большинство несведущих, субъектов направленного воздействия, которые могут быть либо потребителями, либо ресурсом, либо все больше и тем и другим вместе.
Пространство, время, причины и следствия — все перевернуто с ног на голову на уменьшающейся планете, где все меньше живого и натурального, и даже люди становятся друг для друга признаками в сети.
Грандиозный успех книг Джоан Роулинг о Гарри Поттере связан с желанием приобщиться к тем избранным, которые, выражаясь словами Раскольникова, «право имеют», и ни в коем случае не стать «тварью дрожащей». Все хотят состоять в Ордене Феникса, а сделать это можно только пройдя тщательный отбор и положенные процедуры.
Мастера волшебных наук вовсе не горят желанием приобщить к своему искусству массы: непосвященным положено знать лишь то, что нужно для пользования чудесными устройствами. А знать для этого нужно все меньше, при том что начинка гаджетов становится все сложнее и сложнее. От простого идем к еще более простому, и вот у телефонов нет сначала диска набора, потом проводов, потом трубки, потом кнопок, а вскоре не будет и собственно корпуса. Для того, чтобы слышать и говорить, достаточно гарнитуры, которую сделают модной и удобной, а управлять устройством можно будет сначала сигналами невысказанной речи, а потом эти сигналы будут брать прямо из мозга, туда же будет поступать изображение.
Обратная сторона пользовательской простоты — сложность изготовления. Если черный громоздкий телефон из серии «барышня, дайте Смольный» можно было, имея определенные навыки, починить или даже собрать самому, то гаджеты последних поколений превратились в черные ящики, недоступные для какого-либо контроля со стороны пользователей.
В 1930-е годы десятки тысяч подростков в СССР были членами радиоклубов. Из незатейливого набора простых деталей они собирали приемники и передатчики, слушали позывные полярных летчиков и принимали участие в спасательных экспедициях. Это не имело отношение ни к какому потребительскому бренду, кроме, пожалуй, Осоавиахима. Гарри Поттером действительно мог стать каждый, а вместе с практикой приходило научное понимание мира, доступное миллионам обычных людей.
Но как получилось, что по этому пониманию был нанесен удар, и наука превратилась в элитный клуб магов-волшебников с уровнями допуска, которые зависят от их лояльности системе? Ученые нижних уровней создают нечто, о цели чего они и сами не догадываются, они похожи на работников конвейера, которые собирают части не то автомобиля, не то самолета, а может быть, и того и другого вместе. Как соединены части машины, они не имеют понятия — для этого нужно пройти по всей иерархической лестнице посвящения.
Немецкий философ Мартин Хайдеггер считал, что проблема в самой цели науки, которую он видел в покорении природы. Любая научная теория, считал Хайдеггер, это лишь способ вопрошания вещей с тем, чтобы подчинить их себе. В этом смысле в вопросе, который задает ученый, уже содержится ответ. «Физика ставит свои эксперименты с единственной целью задать природе вопрос: следует ли та схеме, предначертанной наукой», писал великий немец.
Современная наука разрушила барьеры, отделявшие небо от Земли, объединила и унифицировала Вселенную, писал французский философ русского происхождения Александр Койре. Опрокидывая барьеры, наука все больше подменяла наш мир качества и чувственного восприятия, мир жизни, любви, страстей и смерти, другим миром — «миром количества, воплощенной геометрии, миром, который, хотя он и вмещает в себя все, нет места для человека».