Игорь Саврасов – Замок одиночества (страница 15)

… Говорят, что у некоторых умных людей получается обходить «острые углы». Получается даже держать «градус» Праздника! Кажется, что у семьи Софьиных это получилось. И дай бог, чтобы и послевкусие праздника длилось как можно дольше! Во всяком случае, следует уметь устранять конечные точки разрыва, а на бесконечные разрывы… ну, хотя бы смотреть философски. Софьиным (старшему и младшему) удавалось (оба математики!) объясняться друг с другом «не перпендикулярно и не прямолинейно» благодаря так называемой «математической культуре». Достаточно было словосочетаний: «несобственный интеграл», «несовместная система», «несовместные события», «неустойчивость решения», «неустранимая погрешность», «разветвление по параметру», «второй замечательный припёр» и сотни других, чтобы высказаться остроумно, кратко, полно и быть понятым в любой житейской ситуации.

… Поздним вечером второго января семья прилетела в Москву. «А скоро ещё наше Рождество, потом наш старый Новый год… и Париж теперь… мой. Хотя… Дедуля всё восклицал, гуляя перед отъездом, бесцельно, беспечно гуляя по случайным задворкам Латинского квартала: “Хорошо прошвырнулись… Спасибо, сынок!.. Полная группа событий!” А у меня… Полная ли? Нет, всё классно! А предсказание… когда?» – думала Оленька, ставя на прикроватную тумбочку сувенирную Эйфелеву башню и открытку с Шагалом. «Башня» была ночником на солнечной батарейке. Сейчас она была не заряжена, поэтому потухла через минуту. Всем и всему нужно отдохнуть. И подождать, и вновь зарядиться!

…Евгений Матвеевич, не разбирая чемодана, достал лишь из портфеля тот бокал «а-ля башня», что первого января за завтраком-обедом подарил ему отец со словами: «Будем-те недовыпивать!» Он купил в баре бутылку «Шато Шеваль Блан», разлил всем, но сказал, обращаясь к сыну: «Наливай в этот бокал весёлое вино! А захочется горького – переверни бокал!» Затем Евгений достал из портфеля книгу. Хотел почитать ещё в самолёте. Но… Очень потрёпанная библиографическая редкость: «Тайны Иерусалимских раскопок». На французском. Издание – Париж, 1796. Отец подарил ему эту книгу «под елочку», буркнув на французском: «Книга – лучший подарок» и, помедлив, добавил довольно туманно, на латыни: «В тебе, а не в этом писании содержится всё, что здесь вычитаешь!» Честно говоря, Матвей Корнеевич и сам удивился тому, как и зачем купил эту книгу. Во-первых, такие раритеты долго ищут, во-вторых, ищут специалисты или уже полные книжные «отморозки-любители». И лежат такие книги даже не у букинистов, а в крупных библиотеках или скрипториях.

Софьин-младший устроился в кровати поудобней, не потревожив уже похрапывавшую жену, включил торшер и открыл книгу. На грудь ему выпала открытка-закладка. С лицевой стороны изображена какая-то святая. С обратной он прочёл, переводя с греческого: «Святая Равноапостольная Елена, мать Константина Первого, ревнительница христианства». Ниже – уже от руки на старославянском: «Придёшь к Елене с сердцем сокрушённым и смиренным». «Господи! Что это? Знак?!» – Евгений сразу вспомнил и то, что Святая Елена прославилась раскопками в Иерусалиме. Там были найдены Гроб Господень, Животворящий Крест и многое другое. «Но найдено не всё!.. И не всё найдётся… А найдётся – не соединится… Впереди – не всё…» – Он остановил маятник удивления и сомнения.

Тосты, которые звучат на юбилейных (особенно полтинничных) торжествах, по какой-то грустной и глупой инерции изобилуют избитым «У юбиляра всё впереди!.. Расцвет!..» «К чёрту! Отдохнуть бы!» – думал Лев Антонович, с чуть растерянным видом восседая на «электрическом стуле» юбиляра. Елей речей всё скучней, а напряжение пафосности так старается вызвать ток благодарности и благодушия через сопротивление «не купиться»» Хороший ресторан, хорошие, уважаемые, умные люди, хорошая атмосфера. И всё: «всё впереди…, расцвет… расцвет…». «Почему бы не заменить слово “расцвет”… ну… синонимом, “распустившийся, распущенный, отпущенный… отвязанный”, а “впереди”-то уже животы и неутешительные медицинские анализы…» – думал иронично Евгений Матвеевич. Но когда тамада дал ему слово, он тоже не удержался от штампов, хоть по глазам друга и видел: «ну хоть ты скажи по-человечески, без чопорности, … с юмором… по-нашему». Софьину удалось лишь, с трудом воспарив в памяти к их независтливой и честной юности, к дням рождения с рислингом, или ркацители, простой закуской на кухне под «дискач восьмидесятых» изобразить эдакого личного астролога и использовать оборотцы типа «впереди больше звёздных часов… крупных удач… чем позади».

…Время… Удача… Да… Ирин три недели как вернулся из Италии в Петербург и искал, искал подходы, ключи и ключики, возможности «покопаться» в Михайловском замке. В первую очередь перечёл массу популярной и специальной литературы. Знакомился с людьми – и влиятельными, и теми, кто мог повлиять на тех, кто работает сейчас или работал ранее в этом музее-дворце-замке. Самым полезным было знакомство с искусствоведом Ростиславом Вадимовичем Юриковичем, который с одна тысяча девятьсот семьдесят шестого по девяносто третий год был ответственным работником сначала в Инженерном замке, ещё не отреставрированном и ещё не музее, а затем – с девяносто первого по девяносто третий год – исполняющим обязанности директора возрождающегося Михайловского замка, который передавался Русскому музею. В девяносто третьем году, уходя на пенсию, передал дело новому директору – Анастасии Родионовне Ясницкой. Та была коллегой и последователем идей Людмилы Валентиновны Коваль – крупнейшего исследователя биографии Павла Первого и выдающегося музейного работника Санкт-Петербурга. Этот старичок сказал, что обе дамы живы, а Коваль издала интереснейшую книгу «Жизнеописание императора Павла Первого».

– Хм… Я перечитал и составил для себя приличную библиографию, но эта книга не попалась… И почему вы выделяете фразу «последователь идей». В каком смысле? – спросил Лев. Ему была важна любая мелочь, любой оттенок интонации.

И верно. Старичок насупился – ему не очень хотелось объясняться на эту тему, видимо, нелёгкую. Он нервно приударил ножом и вилкой о тарелку (они беседовали в «Литературном» кафе на углу Невского и Мойки) и посмотрел на собеседника уставшими, блёклыми глазами.

– Что на стенах этого кафе? Да, таблички. Рядом с великими именами – новомодные «спринтеры» в искусстве. Вы знаете их, этих «спринтеров»? – начал он.

– Не всех, да и других… в общих чертах…

– Вот! В общих! А Павел – непонятый император, одинокая и оболганная личность. Но он – крупнейшая фигура! Коваль, Ясницкая попытались разгадать… объяснить людям… разрушить стереотипы, по крайней мере рассказать (и очень толково, тонко!). Нет, они оказались тоже непонятыми… и… одинокими. Вряд ли с вами, человеком со стороны, они будут откровенно разговаривать на тему… жизни и смерти Павла… А книга… книга Коваль в киоске в Павловске… Пожалуйста… Вы любите… читаете Ключевского? – неожиданно спросил искусствовед. – Тончайший психолог! И поэтому великолепнейший историк! И кто его почитает? Звучит громко его голос? Нет! Вот видите… А как превратился благородный, образованный, с тонкой душой и глубоким умом цесаревич в неврастеника и торопыгу, подозревающего своих и доверяющего врагам? Не был он наивным, не был… Хотел, как бабка Елизавета: чисто, без крови…

Старик-историк – видимо, искушённый, – сделал большую паузу, попил чайку и, взглянув на Ирина внимательно и доверчиво, продолжил:

– Если вам интересно меня слушать…

– Очень! И очень вам благодарен!

– Вы, молодой человек, можете себе представить, через какие испытания прошёл этот человек? Нелюбимый сын своей жестокосердной матери! Русский Гамлет! Как злобно, коварно хитроумная Катька Вторая «обломила ветку» – ветку наследника престола! Не сломала полностью, но надломила, ядом наполненный трон ему оставила… окружённый врагами. Она и после своей смерти «доставала» его – своей «петлёй», своей мёртвой хваткой тех капканов, что сумела ещё при жизни расставить…

Лев вспомнил Пасхина – его слова о Павле Петровиче.

– …А он, Павлуша, серьёзнейшим образом готовился к принятию власти: выработал внушительный пласт концепций реформирования и в государственных начинаниях, и в экономических преобразованиях. Эх, да что там! Прочтите книгу Коваль.

Через несколько дней Ирину удалось съездить в Павловск и купить книгу. Прочёл. «Да, это – труд! Достойно, честно, умно! Главное – глубоко! Но не глубже подвала… ха… Эх, а ведь знала что-то… Или не знала? Или негоже Учёному секретарю солидного заповедника-музея “Павловск” публиковать “домыслы и легенды”? Хотя легенд и мифов в книге достаточно, но общеизвестных… А дальше? Дальше? Опять нельзя? Табу? Кто наложил?!» – Лев нервно барабанил пальцами по гладкой обложке. «Хорошая обложка… кофе с молоком… Портрет Павла … в чём? Рамка в виде Триумфальной арки – некоего портала, с которого сдёрнута занавесь. Ха! Намёк, что занавесь лишь приоткрыта? … Ага, вот ещё… “издана при финансовой поддержке…” Ясненько… А тираж… тысяча – по нашим временам приличный».

Он позвонил своему знакомцу Юриковичу и договорился о встрече в том же «Литературном» кафе. Ростислав Вадимович жил там недалеко. Лев искренне благодарил старичка за оказанное внимание, ценные советы, сказал, что книга Коваль ему очень понравилась, что это великолепное, стилистически ясное повествование не может не вызвать симпатий к государю.