– Уважаю такой образ мысли! Видите, как всё удачно складывается: мы ещё не выпили достаточно, а уже уважаем… За это! – поднял свою фамильную стопку Александр.
– И за «третью производную», после которой наступают… э… необходимые и достаточные условия для… любви… Я верно сказал? Математика не обиделась? – Савва посмотрел на Арецкого.
– О, да! Смотрите, как зажёгся «третий» глаз у нашей Алисы. Девушки любят умных! – рассмеялся «Кащей». Не глазами, одними губами, чуть скривив их на бок. Обычным «Кащеевым» смешком.
Выпили. Неспешно, закусывая и вино, и мысли… Молча вглядываясь в темноту за окном. Налили повторно.
– А что это за станция? – задал глуповатый вопрос Черский.
– Петушки, разумеется – удивился вопросу Хирон. – Что с вами, Савва?
– Но… Но п-почему Алиса там, на перроне? Ведь она… здесь, с нами… была…
– Хм… Женщины всегда раздваиваются… Даже, если ты недостаточно пока выпил… – грустно заметил Арецкий. – О! Смотрите! Идёт наш КГБ – Карл Густав Берман! Величественен и яйцеголов, хоть и бледен. И брыла свои до полу свесил. Думу думает… Как всегда… Нас пока не видит… Вот – увидел! Улыбается… Ясноглазый наш, ха,… «трёхглазый»… тоже… Штрафную немцу!
Радостные взаимные приветствия… Тосты… Появившемуся другу особенно был рад Савва Арсеньевич. Он был уверен, что в сложившейся запутанной ситуации лучше и надёжнее всего положиться на могучий интеллект филолога-философа-психолога. Ну-ну… Как бы не так…
– Ты видишь, Карлуша, эту прелестную леди?… За нашим столом – спросил коварный А3.
– Да, очевидно… Это Алиса, я её сразу узнал – расплылся в улыбке пожилой профессор.
– А там кто? Вон, на перроне? – продолжил Александр Александрович Арецкий.
– Ну, очевидно… Тоже Алиса… Другая Алиса… А что в этом особенного? – просто ответил всезнайка, закусывая устрицами. – Я недавно видел их в Берне…, в обществе трёх котов: Бегемота, Чеширского и Кота Шредингера… Что вытворяли!
– И ты удовлетворяешься таким антинаучным ответом, профессор? – Спросил Савва Черский.
– Только так и удовлетворяется! – хохотнул «Кащей».
– Да, да… Первое: всё относительно. Факт! И чтобы что-то понять нужно всё уравновешивать, раздваиваться хотя бы… Второе: женщины – ветер. Невозможно увидеть ветер. Только действие. Третье: я бывал в Петушках… Да-с! На подобных железнодорожных станциях, особенно в тёмное время… время спит… И кто где бывает в такой ситуации сказать затруднительно… Да-с! Это портал… Кротовина… Топологическая ловушка… Следует иметь очень хорошие неправильные часы… Хотя бы две штуки… На всех руках… Как у Саши… И керогаз-телефон… Мало ли – позвонить и спросить: «который час был вчера? А завтра?». Четвёртое: ночь вообще всё усложняет: и облака, и звёзды… У них нужно учиться… У облаков – как следует меняться! Непременнейше! У звёзд – мерцанию успокоительной неясности… всех вопросов… Всё на свете содержит свою противоположность! И более всего – всё несоединимое и связанное! Иначе репку не вытащить. Собирание Игры! Пятое: до самых простых истин нужно идти окольными путями, крадучись…, как от юной вакханки… Да-с!
– У-у-у… Карлуша! Когда ты вспоминаешь о юных вакханках, тебя нужно остановить… Вишь какой эротоман! – Хирон налил другу «освежителя». И всем.
– Ах, как мне хорошо с тремя мужчинами! И моему Alter ego. – томно вздохнула Алиса. – Только я заскучала по моему Чеширику… Ой! А кто это там, возле той Алисы? Хм… Ещё один мужчина… Но это не Ремарк… Странно… Потрёпанный жизнью… Потерявшийся… Нет, я и Эриха Марию чую…
– Дааа… Кальвадосом тоже несёт – с видом тонкого ценителя заметил Александр Александрович.
– Ой! Это же мой Веничка! Как же я сразу не узнала! Нужно купить монокль на «третий» глаз… – Ах! Я ведь так люблю исповедальную прозу Ремарка… Без кожи герои… В каждой фразе – боль! Искренен, прост и честен! Умён и мудр! И мой Веничка Эриха любит… И тоже «на обрыве»…
– Эриха? А может Марию? – неуклюже попытался схохмить Арецкий.
– На обрыве, на краю! Как верно… Чудо только там… Я видела несколько раз… Но нужно разбежаться! Расчудеситься! – мечтательно говорила Алиса, не обращая внимания на пошлость нумеролога. – Да… Я ведь совсем недавно говорила с Шалтай-Болтаем о Веничке… Ах, как вы, Карловогустович, похожи на Шалтая… Особенно в части «Болтая»… Яйцо в галстуке! Извините, это всё «Шабли»… Вы помните, мы в Берне рассуждали о том, что модернизм Венички особенный: маргинальный китчевый дискурс философско-поэтического толка с характерной антирациональностью… Самокопание и ироничность, явное желание стереть границы между высоким и низким… Ненависть к серости, посредственности и напыщенному умничанию… И ещё к фальшивой целомудренности… Всей этой «бла-блабости»… Как он цитирует и коверкает, стилизует чужое под своё… И своё под чужое… А какая прелесть его «матюшки»! Эти «пыльный мудак» и белоглазая бл…дь! Какая пара! Я завидуююю… Ах, аромат… Нега…
– Так чей же аромат вам милее? Эриха или Венички? – серьёзно спросил Хирон.
– Я уже говорила: я – разная! Неужели непонятно!? Ещё математик…
* * *
– Что ты знаешь о смерти, девочка?! – Веничка всё вглядывался в новую знакомую.
«Хм… Девчушка совсем… Косички почему-то разные… И банты разные по форме и по цвету… Хм» – подумал воскресший.
– Вот время сейчас сытое, а от чего же души умирают от голода? – Веничкино любопытство к девчушке возросло. Он даже задал «взрослый» вопрос.
– Я знаю ничего обо всём… И всё ни о чём… Этого, я думаю, достаточно? Ещё мне интересно выиграть у тебя…
– Что… выиграть? У меня ни х.., ничего нет… Чемоданчика тоже…
– Мы – мастера филоложества! Не словоблудия, а мудрословия! И только кусок идьёта не видит глубины и обширности наших весёлых фразеонелогизмов…
– Да? Это меня устраивает! Я, зуб даю, выиграю! Спор – на бутылку «Хереса»?
– С вас «Шабли»…
– Э-э-э… А кто это вон там? В окнах того поезда? Это наш поезд! Я не хочу людей! Ни воров, ни депутатов, ни интеллигентов.
– Ха! Играем: вороватый интеллигент-депутат… Ха, небывальщина-бездельщина! Ура… Ладно – потом… А какие люди тебе симпатичны? Ну, кроме умных девочек с разными косичками…
– Те – Веничка опустил седую чёлку и задумался – …что похожи на утёсы, одиноко и растерянно стоящие… Край… Обрыв… С глубокой трещиной слева. Или как волки, воющие на луну… Бездонные, с взволнованным сердцем!
– Утёс утёр нос… И волк умолк… – виновато прошептала Алиса.
– Не хочу сейчас болтовни…
– Да я всё ведь понимаю… Как ты! Таких мало… Но там, в том нашем поезде только «утёсы», «волки», «черепахи», и…
– Хорошо. Но далеко ли они едут?
– Этой ночью из Петушков все поезда следуют в Зазеркалье! Разными маршрутами…
– Хм… Маршруты… Жандармское словечко… Жизнь – это заболевание и дорожка к смерти начинается с самого рождения… Важно лишь помнить, что…
– Что уж лучше умереть, когда хочешь жить, чем жить, когда хочешь умереть… Почему же, Веничка, «жандармское»?… Нормальное… Дааа… Отделали они вас… Растерзали… Но ведь свободен лишь тот, кто потерял всё, ради чего стоит жить – в тени стоял мужчина с лошадиным выражением лица, в шляпе «на панаму» и с поднятым воротником пальто. Правая бровь его тоже была приподнята вечным удивлением и растерянностью. Но растерянностью сильного человека… И сильно пьющего… – Я, позвольте пред…
– Что ты, дружище! – воскликнул Веничка – Мы узнали тебя, бродягу. Мы учуяли тебя. Мы рады тебе! А что ты говоришь своими цитатами?
– У Ремарка много восхитительных, мудрых, хоть и очень грустных афоризмов… Хотите выпить? – спросила сияющая Алиса, поднимаясь в росте до уровня левой брови «потерянного» антифашиста.
– Спасибо… Я тоже вас узнал, Алиса… И «петушковца» Веничку… Ну что – удалось узнать, где Кремль? – иронично спросил Эрих.
– Ничего мне не удалось… Вот, с Алисой… поедем скоро… Хочешь с нами в Негу?
Э. Мария Р. кивнул безразлично и немедленно выпил.
– Наш парень… С нашего двора… – довольно заметил «человек без чемоданчика»… – Чемоданчик мой только вот пропал… – глаза Венички быстро потухли.
– Пустяки… У меня в моём «Карле» есть дюжина бутылок кальвадоса… Машина вон, на парковке…
– Да, да – ободряюще вставила Алиса – Нельзя терять надежды. Нужно уметь ждать…
– Нигде и ничто не ждёт человека, всюду надо самому приносить всё с собой – Веничка блеснул цитаткой Эриха – Я и про чемоданчик свой тоже… Мы пойти должны… Вот в тот поезд… Видишь? Туда и тащи свою «дюжну»…
Глаза его были тусклыми и жёсткими, почти всегда опущенными долу. И даже волосы, седые, нестриженные давно, были «ощерившиеся»…
– Всё в человеке должно быть «ощерившимся, защищающимся»: и глаза, и волосы… Особенно глаза, особенно левый… – уважительно перефразировал немецкий писатель русского писателя – Там, в том поезде пьют белое вино… Ладно, мы тоже не с пустыми руками припрёмся.
– А «Хереса» у тебя, Э. Мария, нету? А то вдруг прошлое накатит и схватит за горло… – Венедикт поднял белые, больные глаза – Или хоть «Духа Женевы»? Ты из Швейцарии сейчас, небось?
– Я тебе налью «Хереса». Только сто пятьдесят!… И всё! Мы договорились! – Алиса гипнотизировала «петушковца» своими волшебными лазуревыми глазами. – Я ведь доверилась тебе. А ты мне. Этого нельзя испортить! А прошлое? Оно больше не сможет впиться в тебя своим жалом. Я буду рядом!
– Ишь…, какая… Да, девочка славная… Когда умираешь, становишься каким-то значительным, а пока жив – ты так: фраер заигранный… Жизнь… Она не стоит ничего и стоит бесконечно много. Хорошо! Идём!
