Игорь Савельев – Лицей 2018. Второй выпуск (страница 2)

Первый приз получил – антивоенный? – роман Константина Куприянова “Желание исчезнуть”. Действие разворачивается в наши дни в южной России, куда сваливается вдруг, как снег на голову, с так и не прекратившейся гибридной украинской войны (пожалуй, формально это альтернативная реальность – в связи с указанием, что основные боестолкновения здесь разворачивались не в Донбассе, а в Одесской области), полевой командир по имени Кузьма. Попытки ветерана интегрироваться в мирную жизнь неудачны: нежелание адаптироваться и преодолеть “военное” сознание делает его поведение травматичным и для его собственной семьи, и для более широкого круга знакомых.

В центре романа – харизматичная личность, одержимая инстинктом саморазрушения, “желанием исчезнуть”; аналог Агирре из одноименного фильма Вернера Херцога и полковника Курца из “Апокалипсиса сегодня”. Это очень яркий герой – только кажущийся одномерным, закостеневшим и легко считываемым, но на самом деле непредсказуемый. “Гнев Божий”, он не оправдывает войну, не объясняет причины войны или возможный сценарий ее дальнейшего развертывания; зато отлично иллюстрирует для обывателя “идею войны”: монстр, от которого не стоит ждать ничего хорошего, даже если формально это ваш монстр.

Автор (про которого, кстати, даже и не скажешь, на чьей он – политически – стороне) не любуется своим героем и не демонизирует его; читатель несомненно осознает не только монструозность, но и героический аспект боевой деятельности Кузьмы и то, что за ним стоит некая “своя правда”. Однако “Желание исчезнуть” – роман не про то, что “у каждого своя правда”. Мы видим, что война – не только “продолжение политики”. Именно поэтому невозможно просто “договориться” – и прекратить ее в любой момент; и поэтому все объекты в этом романе – словно на рисунках Кита Хейринга, с сиянием, они будто излучают черную радиацию. Война – щель, через которую в обычный мир проникают существа с другой психикой, “инопланетяне”, с которыми обычным людям не по пути, но отказаться от этих попутчиков уже нельзя: однажды купленный “билет на войну” подразумевает прохождение точки невозврата.

Особенно удачный персонаж романа – второй, теневой главный герой: снайпер, контактирующий со своей убитой подругой наводчицей Мариной; у него своя, очень нетривиальная история отношений с Кузьмой – и сейчас он то ли оберегает его, то ли хочет убить сам, то ли пытается подтолкнуть его под чужую пулю; надо дочитать до конца, чтобы разрешить эту загадку.

“Желание исчезнуть” написано, выражаясь вульгарно, “никак”: лишенным всякой орнаментальности, стертым от слишком частого использования, полуанонимным литературным стилем; специфически куприяновское свойство этой вещи заключается в другом. В “Желании” есть то, что называется “величие замысла”; оно ощущается здесь так же остро, как стиль в текстах Михаила Шишкина или Ольги Славниковой. Это остроумная дерзкая вещь; остроумная – потому что роман про войну, но самой войны, непосредственно свиста пуль и грохота разрывов, здесь практически нет; дерзкая – в том смысле, что “мирный” литератор (а опыт и травля В. С. Маканина за “Асан” памятны) берется за сочинение романа на крайне болезненную тему – и совершает отважный рейд на “чужую” территорию, на которую у “настоящих” военкоров и писателей калибра Захара Прилепина вроде как монополия. И это тоже поступок в своем роде.

Возможно – у нас нет пока полной информации, – перед нами вообще первая крупная вещь об этой войне.

“Ложь Гамлета” Игоря Савельева – классическая повесть в жанре “герой-нашего-времени”: о нелишнем человечке, услугами которого охотно пользуется левиафан – пусть даже удовольствие быть съеденным заживо вызывает у объекта, неплохо осведомленного о намерениях партнера, гамлетовские сомнения.

Олег – талантливый провинциал. Чтобы интегрироваться в столичную “успешную” жизнь, он работает на желтом квазигосударственном телеканале и снимает заказные полуфейковые репортажи, используемые в кампаниях дискредитации мнимых и подлинных оппозиционеров. Так, сейчас он “исследует” ситуацию вокруг опального театрального режиссера, в чьем “Гамлете” можно разглядеть критику власти; во всяком случае, подобранные “эксперты” готовы объяснить, что “идея спектакля в том, что лучше пришлый Фортинбрас, чем прогнившая собственная власть, и это про НАТО”, что “он ведь делает героем не Гамлета, не кого-то, а само время и само наше тогдашнее общество! Это значит, у нас там прогнило все в королевстве! Это значит, у нас атмосфера тотальной лжи, разложения, двурушничества, низости”.

Разумеется, в какой-то момент профессиональная деятельность героя пересекается с личной сферой: одним из заданий становится расследование гибели его бывшей подруги, которая была замечена в оппозиционной деятельности и перед “самоубийством” якобы записала обращение в поддержку преследуемого режиссера. Остается лишь повесить эту смерть на режиссера-манипулятора; но сначала герою надо решить для себя: было ли это самоубийство или провокация спецслужб.

Вещь И. Савельева – про поколение “хипстеров-коллаборационистов”, которые знают, что рекламируемая на каждом столбе свобода (личности, творчества, журналистики) – липовая и что бездеятельного лицемерия достаточно для выживания, но мало для социального успеха. Знание подразумевает согласие на активное, инициативное сотрудничество – и не просто выполнение указаний “полнейших дегродов, прикрытых броней высокой должности”, но еще и угадывание желаний левиафана. Впрочем, никаких писаных правил успеха нет: вы не можете сказать, что бежать впереди паровоза – однозначно верная или, наоборот, тупиковая стратегия: возможно, в такого рода “активном конформизме” и есть своя правда, а возможно, и нет. Во всяком случае, ясно, что счастливее герои от этого не становятся.

Смешнее – да: в “Лжи Гамлета” есть и сатирическая компонента – зарезервированная, однако, не столько для “плохих парней”, которые в конце концов честно выполняют условия своего контракта, сколько для Олега, альтер эго автора. Решенная в пользу “быть” любой ценой, гамлетовская ситуация работает на снижение героя: его сомнения тоже кажутся фейком, и поэтому, пытаясь “подпустить трагизма”, он, пожалуй, выглядит комично, если не сказать – фарсово.

В повести Савельева, снабженной уместной шекспировской литературной “подкладкой”, помимо любопытного для посторонних современного антуража (мы видим изнутри, как устроена машина пропаганды, как работают методы гибридной войны против несогласных), актуальной, в хорошем смысле конъюнктурной проблематики (дело Серебренникова, “Лайф-ньюс”, политическая охота на ведьм), ощущается изрядный уровень мастерства: здесь есть хорошо прописанный и должным образом меняющийся герой, удачная композиция (дважды разыгранный эпизод про “Ленинградка стоит”) и, самое важное, – ритм. По сути, повесть – парадоксальная история прогрессирующего сумасшествия “рационального существа”, всего лишь тщетно стремящегося выстроить свою жизнь на прагматичных началах. Его монолог, несобственно-прямая речь – хроника контакта с инфицирующими его демонами большого города. Согласие на деньги, секс, власть оборачивается горячкой и бессонницей – вместо чаемого покоя и разумного распорядка. История про человека превращается в историю про город-крематорий, сжигающий тела, души и надежды на то, что когда-то можно будет заработать себе на возможность уснуть – и перестать воспринимать “ложное величье правителей, невежество вельмож, всеобщее притворство” и все такое как раздражитель.

Обращает на себя внимание и завоевавшая бронзу “Дистимия” Булата Ханова: бойкая остроумная повесть о том, как сегодняшняя одержимость общественной прозрачностью становится родом тоталитарной идеологии и – скорее комическим, чем трагическим образом – ведет к репрессиям против личности.

Автор описывает почти кафкианский визит главного героя – ведущего психотренингов – в “успешный” севернороссийский – напоминающий не то Норильск, не то Ханты-Мансийск – город, управляемый “прогрессивным” начальством на новый лад. Все здесь должно выглядеть современным и “открытым”, поэтому даже редкое обновление “Инстаграма” квалифицируется как признак хронической депрессии и недостаточно искреннего расположения к окружающим – и дает повод для неадекватно жестких мер. На первый взгляд безделушка, “Дистимия” – злая и острая сатира на общество, которое, получив относительную политическую свободу, по инерции испытывает потребность в руководстве психическом.

Самая “невинная” из трех лауреатских, в комплекте с “Желанием исчезнуть” и “Ложью Гамлета”, “Дистимия” тоже производит впечатление скорее боевого, чем холостого патрона; так улыбающийся своим мыслям Алеша Попович в компании Ильи Муромца и Добрыни Никитича выглядит существом далеко не безобидным; смех смехом, а намерения у него, похоже, самые серьезные.

Особенно следует сказать о разделе поэзии, открытия в котором не менее поразительны.

Простые и рафинированные – экзотическая комбинация – стихи московско-минского поэта Андрея Фамицкого наполнены “поэтическим веществом”, которое очевидно не сдашь ни в какой багаж: самые обычные слова в его исполнении слишком взрывоопасны, слишком токсичны, слишком радиоактивны, слишком легко воспламеняются.