Игорь Савченко – Circularis (страница 3)

– В подъезде висит? Оттуда?

– Та Гасподь с вами. Обижаете. Шарлатаны то – они. У нас кяаааачество – извини меня, – криво он ухмыльнулся, прищурился от удовольствия, потирая руки, «левбердон» набитым читалось с одной.

– Я никого не вызывал..

– Так и нэ треба..

– Что тогда? Парикмахерская.. течет..? Что? Вода..?

– Туды, вныз, в подвал, хде две двери? По лево – наливают, парикмаферская – направо. Сдае мужика налево, якось бабье само справа болванится. И тем, и другым сразу.. Та нееееее.. не оттудова я.. Кажите ще о честном ЖКХ.. А што жалобы есть?

– Тогда откуда?

– Та Степаном зовусь-то. Степан Плашкин. Атож и не назвался.. Негоже ж.. На службе Повешенным кличут.. со службы..

– Как?

– Степан я, буде добре.. да здравия желаю..

– Хорошо, пусть Степан.. Ну так вот, Степан.. что надо?

– Так по службе я.

– Это я понял.. Какая служба? Надо что?

– Сама что ни на есть ответственная, – трезубец вен на кулаке его вздулся, «левбердон» пошел волнами.

– Так, я, кажется, задал конкретный вопрос..

– Так и я ж кажу, профылактика.. Ходим, смотрим.. Цапать раков по оврагам. Клопов, тараканов, вшей по тюфякам ловим.. Все наше..

– Еще раз.. – я никого не вызывал.. Какая, нахер, профилактика.. Ночь, да.. вообще квартира моя..

– Атож то интересно, откуда тута взялся?

– Ага, очень интересно..

– Та гасподин всяко може.. Отож и тут оказался. Бывает, скажет, да как вдарит. Слох, як нагайка погана, звене, ух, хлесткий, – кулачищем замахнулся, – а дверь-то в хату затворят надобно. Атож всяко.. Жалобы е? – сальными пальцами мял он, прощупывал икру у опечаленной вяленой воблы и, прощупав к удовлетворению своему, сунул воблу обратно в карман бездонных своих шаровар, – ржава рыбеха, никака.. а брюхата.. Глянь-де, грыт, схади, Повешенный, кажут..

– Так вот, жалоб нет, Повешенный, или как там тебя.. Вон! – смело, однако, на миг, пока в голове еще прокручивались варианты развития дальнейших событий, за себя как-то даже.. и откуда такое.., и еще раз, пока не развеялось, – вон отсюда!

– Погано.. погано ж.. вашсиятельство.. И вид хворый.. Траувку заварите, спите больше.. Повешенный я, Повешенный.. та верное помните.. Так то.., Бог-судья.. то в прошлом.. Часом инше.. як сыр в масле.. Вон-де господин к костюмчику обновку справил, – и поглаживает оттого не менее неуместный галстук, – добре служится.. добре..

– Зачем-ты-здесь? – наседал я, сжимая крепко рукоять ножа.

– А вас-то шо так гложет? Спите больше.. высыпайтесь.. та на свежий воздух выгляньте.. Иль то совесть чи угрызенья сердешные? А то шо вы с ножой.. да на служиваго..

– Высыпайтесь, мать твою.. а.. – сквозь зубы процедил я; да кто бы ты.. да ты.. да, бля.. да здоровый бугай.. с сухой слюной сглотнул я родившееся было возмущение; ну-ну, несвершившийся порыв, предохранитель щелкнул.. Знакомо?

– Мней-то до них далеко, та и сам скажу.. Натож в порожнее не мусолить.. Проблемы решаем.. Проблемы есть? Та плох я по-ихнему балакать, ну да.. – выдохнул, – гоааал орынтирэд, бляха-муха.. как попугая учат, научили гаварить что перед «бляхой-мухой».. Гасподин, бывало, как скажет, так ото..

– Это кто?

– Он-то? Та случится вам познакомиться. А може и не..

– Ну так и не надо тогда – господин да господин.. к черту!

– Негоже так про них..

– Негоже ночью в квартиру чужую ломиться!

– Ах-то, слово худое.. Так же ж сбывается, падла.. И чего душа просит, сбудется.. Тока шоб искренне просила.. к чему сама из нутра тянется.. Вот таковы и сбудутся. Сокровенные желания-с есть?

– И Деда Мороза не вызывал.. Спать.. хочу.. Все.., adios, закругляемся.. Закругляем треп.. Давай-давай, Степан, или как там тебя..? – махнул я ножом к выходу.

– Повешенный.. прозвище.. кличка.. да пристала.. – шолоховский прищур лукавый, – как угодно сами называйте. Рад здравию вашему, вашсиятельство, знакомству нашему рад. Доброй вам теперече ночи..

Я закрыл за ним дверь. Подождал с минуту, несколько раз дернул ручку.

Я проспал весь день.

«И, посмотрев на всех их, сказал тому человеку: протяни руку твою. Он так и сделал; и стала рука его здорова, как другая.» Евангелие от Луки, 6:10

<>

К Сенному рынку потоками стекался праздный люд. На повороте засигналил трамвай, крашеный бордовым, с желтой деревянной окаемкой по всему борту да с золотистыми нумерами. За трамваем сворой бежала ребятня; крики, посвисты, гул да гам, и скоро все это слилось с собственным трепетом воскресного рынка Сенного благостного часа одиннадцатого по утру. И только извозчики, на козлах ваньки, кто побросав игру в карты, а кто чрез дремоту, заругались да замахали кулаками с облучка своих расшатанных телег вслед уходящей машине.

С улицы по направлению к мясным рядам ковыляла повозка, груженная говядиной в кадках. Мясо отпускали здесь же, прямо с лотков, утром есть шанс купить свежим. Густой мясной стоит запах, посему вокруг лотков давка, ругань, толкучка. Новенькие китнеровские павильоны хоть и крытые, хоть и на морозе не толкаться, а не вместят полностью всех участников воскресного торгового оборота. Долго еще отпускать будут с лотков. Господские продукты, те качеством выше, выставляли под железный свод; «сорту» – всегда было место в рядах. И рубят здесь же.

Мясные ряды сменялись молочными. Уже к ранехонькому утру полногрудые финские бабы с обветренными круглыми лицами подвозили молоко, заполняли прилавки деревянных киосков пузатыми банками. По степени свежести брали по-разному; просроченное напрочь охотно скупали дельцы, производители грошового мороженного, что выставлялось в палатках неподалеку.

Рынок жил жизнью скупки, сбыта, предложений; спроса, веса, цен, услуг. Рынок – место с историей, в особенности этот, Сенной; он с собственным кодексом, со своею иерархией постояльцев, чужих и своих, люда пришлого, люда проходящего. Шум, галдеж, споры, выкрики зазывал, разносчиков газет, глашатаев свежих новостей, что тут же подхватывались в рокот толпой, сновали всюду беспризорные мальчишки. Услужливые извозчики помогали самодовольным толстякам грузить свертки, отрезы, ломти да куски, пока жены тех, жены и любовницы, что верно – все в дорогущих шубах до земли, оканчивали с покупками обязательным проходом по кондитерским или лавкам с блестящей на солнце бижутерией.

У мясного прилавка молодой человек в черном пальто суетливо перебивался с ноги на ногу, смотрел он кусок за куском; одни ему казались слишком крупными, другие – слишком жилистыми. Он подымал один с замерзшего лотка, подносил к самому своему лицу, рассматривал со всею внимательностью, взвешивал рукою.. клал обратно.. Кусок примерзший, залежалый, но и такой уходил в похлебки бедняков. Бабы в очереди ворчали, им надо было поспеть к обеду.

Он отошел, так ничего не отвесив. Вдогонку ему доносились смех и улюлюканье, да старухи заворчали по новой, дескать, такой-сякой, ни себе, не людям, чего стоишь, выбираешь, чего трогаешь, коли брать не будешь. Не обернулся он, он пропустил несколько лотков, где рядом телятину отбирали, и подошел к другому.

– Пожалуйста, вот этот.. если хватит.. На сколько он потянет? Хорошо.. Заверните, прошу вас, в бумагу, – девушка в широкополой шляпке и черном саке под стать худощавой фигуре указала продавцу за прилавком на самый скромный кусочек голяшки.

Расплатившись, забрала она бумажный поверток, обернулась, она искала проход сквозь кишащую толпу чрева рыночной площади. И глаза их встретились. Карие миндалины ее огромных глаз, страсть и потухшая смиренность, и усталость какая-то смолоду – много чего он мог бы в них прочесть, если б читал по глазам. С черной шляпки ее спадала короткая вуаль с крупными, таким же черными, что капли, траурными мушками.

Вверился он случаю, ах, будь что будет, бывает, и случай сыграет на руку, и лучше так..:

– Позвольте, сударыня.. Я несказанно рад нашей случайной встрече! Пусть даже и здесь, пусть и так, – он молод был, и ничего сокрыть не мог в срывающемся на нервозность голосе.

– Прошу прощения.. вы, верно, меня с кем-то путаете.. – грустно ответила она, отведя взгляд.

– Нет, сударыня, нет.. Я заходил к вам.. Вы помните..?

– Нет, нет.. Нет. И что это вы? Не сударыня я.. теперь и боле.. Вы меня, верно..

– Я вам писал. Я несколько раз вам писал. Я передавал эти записки старику, дворнику вашему. Вы их получали? Они так и остались без ответа.. Что ж, раз так, может..

Почему ее глаза такие строгие? Ведь красота для радости создана. Она молчала, она смотрела на него, и молчала. Чернота ее бровей, подведенные губы, а лицо белое-белое и будто сходило до голубизны, казалось, в свете лунном больше жизненного тепла, чем в лице моей траурной красавицы.

– Вы так бледны.. Вам нездоровится? Вам сейчас не.. Простите..

– Благодарю вас, я в порядке.. – она голодна, ее глаза выдают, подумал юноша, должно быть, что-то сталось.., недорого найдем если, то хватит..

– Вы.. вы управились с покупками? Если не угодно.. не сочтите за.. – а сам рассматривал носок своей же собственной стоптанной туфли; и наконец собрался, – не угодно ли.. только не сочтите, прошу вас, мое.. Я как раз собирался отобедать.. Пойдемте со мной.. Вы мне.. вы мне составите компанию?

– С радостью.. – тихонько ответила она, сжимая в руках единственный сверток – все ее покупки. У него и того не было, впрочем.