Игорь Сальников – Сборник рассказов для детей Зерна добра (страница 2)

Так маленькое дело стало большим уроком. Уроком о том, что сердце становится крепким не от силы мышц. Оно становится крепким от добрых поступков, сделанных через страх. В этом и есть настоящая смелость человека.

Кто разбил чашку?

У бабушки в серванте жила голубая чашка в белый горошек. Она звенела тонюсенько, если щелкнуть по ней пальцем. Бабушка говорила: «Эта чашка, Петя, ещё прадедушкина».

Однажды Петя играл в комнате в мяч. Мяч был маленький, резиновый, но прыгучий. Петя кинул его об пол, хотел поймать, но промахнулся. Мяч — скок! — на сервант, задел чашку...

Дзынь!

Петя замер. На полу лежали голубые осколки, а белые горошины рассыпались по линолеуму, как настоящий горох.

В комнату вошла бабушка.

— Кто это здесь? — спросила она и увидела осколки. Бабушка вздохнула и села на стул.

— Разбилась... — тихо сказала она. — Петенька, ты не видел, кто?

У Пети внутри всё сжалось в тугой комок. Сердце колотилось где-то в горле. Язык сам собой хотел сказать: «Это Васька, кот! Он прыгнул!»

Но кот Васька спал на печке и даже ухом не повел.

Петя опустил голову. Вспомнил, как бабушка наливала в эту чашку чай с мятой. Краска залила его щеки до самых ушей.

— Бабушка... — голос у Пети стал тихий-тихий. — Это я. Я мячом.

Бабушка помолчала. Потом подошла, погладила Петю по вихрастой голове.

— Чашка — это хорошо, что ты сказал правду, — сказала она. — Чашку склеить нельзя, а разбитую правду склеить можно было? Если бы ты соврал, дырочка в сердце осталась бы. А так — чисто.

Петя прижался к бабушке. Ему всё ещё было грустно из-за чашки, но комок в груди растаял, и дышать стало легко-легко.

Кораблик

За деревней, сразу за огородами, начинался большой пруд. Вода в нем была темная, гладкая и пахла тиной и прохладой. Большие мальчишки умели плавать до самого того берега, а малыши сидели на мостках и мочили ноги.

Колька пришел к пруду с утра. В кармане у него лежало сокровище — новый перочинный ножик. Блестящий, с красной ручкой. Колька сел на траву, достал ножик и срезал острую ветку орешника. Аккуратно содрал с нее кору, стараясь не поранить белую древесину.

— Ты чего делаешь? — раздалось над ухом.

Колька поднял голову. Рядом стоял Толик, толстогубый мальчишка с соседней улицы. Они учились в одном классе, но никогда не дружили. Толик всегда что-то жевал и ходил медленно.

— Кораблик делаю, — буркнул Колька и отвернулся. Ему не хотелось, чтобы кто-то смотрел, как он строгает. Ножик был новенький, и руки боялись сделать неправильно.

Можно я посмотрю? — спросил Толик.

Колька промолчал. Он выстругал длинный тонкий корпус, похожий на лодочку, и принялся вырезать из щепки мачту. Работа была тонкая: мачта должна была стоять ровно.

Толик присел на корточки рядом. Тень от его головы упала на Колькины руки. Колька дернулся, и лезвие соскользнуло. Острый ножик полоснул по пальцу. Сразу выступила кровь — яркая, алая, совсем не как вода в пруду.

— Ой! — сказал Толик.

— Уйди! — закричал Колька. — Из-за тебя! Вечно ты лезешь! — Палец сильно заболел, и от обиды у Кольки защипало в глазах. Он зажал ранку грязной ладонью.

Толик вскочил. Колька думал, что он сейчас убежит. Но Толик не убежал. Он огляделся, сорвал широкий лист подорожника, пожевал его и приложил к Колькиному пальцу.

— Держи крепче, — сказал Толик. — Это мать всегда так делает. Кровь останавливает.

Колька хотел отдернуть руку, но лист приятно холодил кожу. Кровь и правда перестала течь. Колька сидел и молчал. Ему стало стыдно за свой крик.

— Я пойду, — вздохнул Толик и поплелся прочь, сутулясь.

— Стой! — крикнул Колька.

Толик обернулся.

— Будешь мачту держать? — спросил Колька, глядя в землю. — А то одному несподручно.

Толик подошел. Колька снова взял ножик. Толик осторожно, толстыми пальцами, придерживал корпус. Мачта встала ровно, как солдат в строю. Колька нашел сухой березовый лист, проколол его и надел на мачту — получился парус.

— Готово, — сказал Колька.

Они вместе спустились к воде. Колька опустил кораблик на гладкую гладь пруда. Ветерок сразу наполнил березовый лист, и суденышко поплыло, чуть покачиваясь. Сначала медленно, потом быстрее, разрезая носом темную воду.

— Смотри! Плывет! — засмеялся Толик. И Колька тоже засмеялся.

Кораблик уплывал всё дальше. А они стояли рядом на мостках и смотрели ему вслед.

Мамина брошка

Мама уходила на работу рано. Катя ещё спала, когда мама целовала её в тёплый лоб и шептала: «До вечера, дочка». А вечером мама приходила усталая, но всегда улыбалась и доставала из сумки что-нибудь вкусное — яблоко или пряник.

На комоде в маминой шкатулке лежала брошка. Старая, медная, с зелёным камушком. Мама никогда её не носила, но часто перебирала свои нехитрые сокровища и подолгу держала брошку в ладонях.

— Это от моей мамы, от твоей бабушки, — говорила она. — Память.

Катя знала: это трогать нельзя. Шкатулка стояла высоко, Катя едва доставала до неё, если вставала на цыпочки.

Однажды в субботу мама ушла в магазин. Катя осталась одна. Скучно было сидеть у окна и считать проезжающие машины. Взгляд упал на комод. На шкатулку.

«Я только посмотрю», — подумала Катя.

Она пододвинула стул, залезла, сняла тяжёлую крышку. В шкатулке звенели пуговицы, блестели старые серёжки, лежали какие-то монетки. А в уголке — брошка. Катя взяла её в руки. Камушек был прохладный и гладкий, как лёд. Луч солнца упал на него, и внутри зелёного стекла зажглись золотые искорки.

— Ах, какая! — прошептала Катя.

Она вертела брошку так и эдак, любуясь огоньками. И вдруг пальцы её соскользнули. Брошка выпала, ударилась о край комода, потом о пол и — хрусть! — разлетелась на две половинки. Камушек отскочил и укатился под кровать.

У Кати внутри всё оборвалось. Она спрыгнула со стула, влезла под кровать, нашарила камушек в пыли. Половинки брошки лежали на полу, как две мёртвые бабочки. Катя сложила их вместе. Они не держались.

— Ой-ёй-ёй... — зашептала Катя.

Она сунула всё в шкатулку, задвинула её на место и села на диван. Сердце колотилось гулко и часто, как мячик об пол.

Вскоре пришла мама. Она гремела сумками в коридоре, потом вошла в комнату.

— Катюша, иди помоги разобрать продукты, — позвала она.

Катя пошла. Руки её дрожали, когда она перекладывала картошку из сумки в ящик. Мама ничего не замечала.

Весь день Катя ходила сама не своя. Она не могла есть, не могла играть. Перед глазами стояла разбитая брошка. Катя смотрела на маму и думала: «А вдруг она сейчас откроет шкатулку?»

Ближе к вечеру мама достала чистую тряпочку и пошла к комоду — протереть пыль. Катя замерла. Мама открыла шкатулку, чтобы убрать пуговицы, и вдруг остановилась.

— Катя, — тихо спросила мама. — Ты заглядывала в шкатулку?

Катя молчала. Краска залила её лицо, уши, даже шею.

— Катя? — повторила мама.

— Нет, — прошептала Катя. Голос её сорвался. — Это не я. Это... это кошка.

Кошка спала на подоконнике и даже не пошевелилась. Мама посмотрела на кошку, потом на Катю. Она ничего не сказала. Только закрыла шкатулку и вышла из комнаты.

Кате стало так стыдно, что хоть сквозь землю провались. Но признаться было ещё страшнее. Она легла в кровать, уткнулась носом в подушку и заплакала.

В комнату вошла мама. Села на край кровати, погладила Катю по голове.

— Брошка разбилась, — сказала мама. — Жалко. Но брошка — это вещь. А ты у меня одна.