Игорь Сальников – Сад Кали (страница 3)

— Почему ты пришла? — спрашиваю.

— Потому что ты не спрашивал. Потому что ты смотрел на меня в том кафе на Монмартре, будто видел меня голой задолго до того, как я сама это представила.

Мы выходим в дождь. Город пахнет мокрым камнем и чем-то гниющим. Её рука в моей — горячая, липкая. Мы не целуемся. Ещё нет. Мы идём, как два вора, укравших время у мира. Её квартира на Rue de Seine — ловушка из бархата и пыли. Картины в золотых рамах плачут от сырости. Я толкаю её к стене, и она не сопротивляется. Её губы — вино, пролитое на асфальт. Её дыхание — искры на ветру.

Руки рвут ткань. Платье падает, как обгоревшая бумага. Её тело — не тело. Это мятеж. Рёбра, как лестница в бездну. Грудь, дрожащая под моими ладонями, будто пленная птица. Я целую её шею, впиваюсь зубами в ключицу, и она стонет — не от боли, а от того, что наконец-то *чувствует*. Мы падаем на диван, обитый бархатом цвета запекшейся крови. Её ногти царапают мою спину. Это не любовь. Это война.

— Больше, — шепчет она. — Разорви меня. Пусть останется только пепел.

Я вхожу в неё — резко, без милосердия. Она кричит, и этот крик — гимн всем женщинам, которые когда-либо теряли себя в мужских руках. Её тело сжимается вокруг меня, как тиск, и я чувствую, как рушатся стены — её, мои, этого долбаного мира. Мы двигаемся в такт дождю за окном, в такт часам, которые остановились в три часа ночи, в такт сердцу, что бьётся где-то в груди у Парижа.

Когда кончаемся, это не оргазм. Это взрыв. Я падаю на неё, тяжелый, мёртвый. Она плачет. Слёзы катятся по её вискам, смешиваясь с потом. Я целую их, солёные, горькие.

— Ты не останешься, — говорит она. Не вопрос. Констатация.

— Нет.

— И не позвонишь.

— Нет.

Она смеётся — коротко, безрадостно.

Я ухожу под утро. Дождь смолк. Город пуст, будто мы сожгли всё живое в ту ночь. На лестнице я оглядываюсь. Она стоит в дверях, завёрнутая в простыню, белая как призрак.

— Эй! — кричит она. — Ты хоть имя моё запомнил?

Я киваю. Но не называю. Имя — это цепь. А мы были свободны.

На улице я закуриваю. Табак горчит. В кармане — её серьга, вырванная в пылу. Бросаю её в Сену. Пусть река унесёт этот пепел. Мы были огнём, но огонь не живёт вечно.

Париж просыпается. Где-то плачет ребёнок. Где-то жена моет посуду, ожидая мужа, который никогда не вернётся таким же. Я иду прочь, зная: сегодня я умру. Но сначала — кофе. Горячий. Живой.

Глава 7 Лилии в пепле

Лондон, 1892 год. Дождь, словно раскаяние богатого грешника, барабанил по стеклам особняка лорда Эдмунда Де Виля. В гостиной, утопающей в бархате и позолоте, звенели фальшивые смехи — собралось общество, что ценило скандалы больше искренности. Но в углу, у пианино, застыл портрет в человеческом обличье: леди Изабелла Монтгомери. Её платье цвета запекшейся крови обвивало стан, как змея, а в волосах, уложенных в причудливую причёску, мерцала диадема с алым камнем, будто капля вина на снегу. Говорили, что она продала душу за красоту. Говорили, что её муж, старый банкир, купил её у отца, как картину на аукционе. Но Эдмунд видел иное: в её глазах, цвета увядающих лилий, таилась жажда, способная испепелить целые города.

— Ваша репутация рисует вас опасной, миледи, — произнёс он, подавая бокал шампанского. Его пальцы случайно коснулись её ладони, и вино дрогнуло, будто вода под ударом молнии.

— Репутация — это одежда, которую шьют для нас другие, лорд Де Виль. А под ней… — она понизила голос, — все мы наги перед собственными демонами.

Он рассмеялся, но смех застыл, когда она сняла перчатку, обнажив запястье, украшенное шрамом в форме змеи. «Сувенир юности», — прошептала она, и в её словах звенела сталь.

Через три дня, в полночь, Эдмунд стоял у дверей её будуара. Слуги спали, а луна лилась в окна, превращая пыль в золотую росу. Изабелла ждала в пеньюаре из чёрного шёлка, расшитого серебряными нитями, словно паутина для жаждущих света мотыльков.

— Вы пришли, чтобы спасти меня или погубить? — спросила она, опускаясь на кушетку, где томилась книга Бодлера в роскошном переплёте.

— Может, то и другое? — Эдмунд подошёл ближе. Его взгляд скользнул по изгибу её шеи, по губам, что шевелились, как лепестки перед бурей. — Скажите, что вы не просто ещё одна кукла в этом театре лицемерия.

Она взяла его руку, прижала к своей груди. Под шёлком билось сердце, нетерпеливое, как птица в клетке.

— Я — пламя, Эдмунд. И пламя не выбирает, что сжечь.

Они целовались, пока город спал под одеялом тумана. Поцелуи были слаще запретного вина, горьче той розы, что Эдмунд подарил ей на рассвете — «Чтобы хоть что-то осталось нетронутым», — смеялась она, втыкая стебель в хрустальную вазу. Но роза увяла к полудню. Так же, как и их первая ночь, растворилась в дневном свете, оставив лишь воспоминания и запах жасмина на простынях.

Три недели они воровали мгновения: в саду, где кусты гибискуса пахли грехом, в карете, мчащейся к руинам забытого аббатства, где Изабелла, прижатая к мшистым камням, шептала: «Бери меня, пока я ещё принадлежу себе». Её платье рвалось о тернии, но она смеялась — впервые за годы свободно. Эдмунд гладил шрам на её запястье, спрашивая о его истории.

— Это моя клятва, — ответила она, глядя на луну. — Клятва никогда не позволить миру сделать из меня мумию.

Но мир не терпит бунтарей. Вечером, на приёме у герцогини Уортон, шепот превратился в гул. Дамы прятали улыбки за веерами, кавалеры бросали на Эдмунда взгляды, острые, как клинки. Изабелла, в платье цвета ледяного озера, сидела рядом с мужем — старик кашлял в платок, пятна крови на ткани выдавали его недуг. Когда их глаза встретились, она кивнула почти незаметно. *«Скоро»*, — говорил этот жест.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.