Игорь Росоховатский – Мир приключений, 1959 (№5) (страница 158)

Потом Кирилл подумал о Потяниноге — о третьем из четверых. Потянинога был родом из Закарпатья. Его дед и отец батрачили у кулака. У отца — шрам на лице от плети. Отец хотел учиться. Он спустился с гор и пришел в Ужгород, к университету. Проскользнул в длинный коридор мимо швейцара, похожего на графа, и с невольным трепетом прислушивался к звучным непонятным словам, доносившимся из аудиторий. Там его и застали. У батрака не было документов, и он попал в полицию.

А потом пришла Красная Армия. Сын этого самого батрака окончил техникум и вернулся в колхоз полеводом. Так же, как и дед, и отец, он смотрел из-под ладони на леса, на горы, на поля. Но это были уже его леса и его горы, и его поля.

Лейтенант Лось ничего не мог сообщить уполномоченному КГБ. Он переминался с ноги на ногу и ждал, когда допрос окончится. Только когда уполномоченный заговорил о бдительности, Кирилл взглянул ему в глаза и убежденно сказал:

— Я не раз думал об этом. Бдительность должна всегда быть с нами… как оружие. Но без доверия нельзя жить. А этим людям я не могу не доверять.

Ему показалось, что уполномоченный одобрительно улыбнулся.

А спустя несколько часов лейтенант Лось узнал дополнительное обстоятельство: в тот день, когда дневалил Актынбаев и исчезло письмо Сизокрылова, рядовой Ершов был назначен на кухню помогать повару. Он два раза уходил куда-то и пытался это скрыть. Ершов был четвертым из четверых, последним из тех, на кого могло пасть подозрение. И по мере того, как становилось ясно, что его товарищи невиновны, подозрение — учетверенное — сгущалось вокруг него. И вот — новая весть, словно камень на шею.

О Ершове солдаты узнали от повара. Бойцы заговорили шепотом. Пытались острить по любому поводу, старательно натягивали на лица улыбки. Но даже всеобщий любимец, ежик Костя, принесенный из леса и обосновавшийся в каптерке, уже не вызывал прежнего оживления.

И опять самая тяжелая ноша легла на плечи лейтенанта Лося. Он попытался, будто ненароком, расспросить Ершова об его отлучках из кухни. Ершов замялся. Его огромные сильные руки, руки сельского кузнеца, неподвижно повисли, как висят ковши бездействующих машин. И Кирилл понял: Ершову неудобно за него, за своего командира, и за его нелепые подозрения.

— Ходил смотреть, нет ли весточки из дому, — сказал Ершов.

Кирилл догадался, от кого ждет вестей солдат. Односельчанин Ершова, служивший в их же роте, рассказывал о Вареньке, плясунье и хохотушке, невзначай закружившей сельского кузнеца раз и навсепа. Она заинтересовалась молчаливым огромным парнем с преданными глазами. А Ершов полюбил впервые в жизни.

Лейтенант Лось перебрал в памяти все, что узнал о Ершове. Облегченно вздохнул, посмотрел на часы.

Солдаты еще находились в столовой, но должны были с минуты на минуту возвратиться в казарму. Лейтенант встал с табурета и подошел к окну. Случайно он смахнул с тумбочки несколько чистых листков бумаги. Они распластались в воздухе, закружились и упали на пол. «Так же, как письмо Сизокрылова», — подумал лейте­нант. Он представил себе, как войдет к командиру, как строгий майор спросит: «Пришли к какому-нибудь выводу?» А он ответит: «Я пришел к твердому выводу. Никто из этих солдат не мог взять ни копии записки, ни письма. Я им доверяю, как себе». Может быть, тогда майор спросит: «А вы уясняете, что будет с вами, если один из тех, за кого вы ручаетесь, окажется виновным?»

Что ж, он уясняет… Но если у каждого из четверых за плечами стоит жизнь, которая сделала их такими, какие они есть, то такая же жизнь стоит и за плечами лейтенанта. И он не может поступить иначе. Он не может предать отца, старого коммуниста, своих учителей, которые, правду говоря, немало намучились с ним. Пусть это романтика, но не может изменить ни своей мечте, ни книгам, в которых честные и смелые люди создают сказку на земле, ни симфониям Бетховена, ни полонезу Огинского.

За окном падали листья — рыжие, желтые, золотистые, ржавые. Они напоминали фотографии солнца. Словно уходя, светило оставило людям тысячи своих отпечатков, чтобы они не забывали о нем.

За спиной лейтенанта послышался ше­лест. Он оглянулся и застыл. Он даже протер глаза от удивления. Листки бумаги, которые он сбросил с тумбочки, ползли по полу. Из-за них высовывался смешной пятачок с маленьким блестящим глазом.

Ежик Костя!

И Кирилл Лось захохотал. Так он смеялся впервые в жизни. Он стонал, всхлипывал, махал руками, вытирал слезы, хватался за живот Вошедшие солдаты с удивлением воззрились на своего командира.

Наконец лейтенант вошел в каптерку, отодвинул стол и добрался до печки, за которой было гнездо ежика Он наклонится, и в его руках оказался целый ворох бумаг. Там, среди обрывков газет и промокашек, была копия строевой записки и письмо Сизокрылова. Ежик Костя готовил свое гнездо к зиме.

Казалось, стекла дрогнули от солдатского хохота.

Бойцы передавали ежика из рук в руки, а он прятал рыльце, угрожающе фыркал и кололся.

— Надо ему дать взамен настоящих листьев, — сказал лейтенант.

И тотчас же весь пол казармы был засыпан охапками листьев. Ими можно было бы устелить не одно, а десять, сто ежиных гнезд.

Солдаты вносили еще охапки, еще…

А лейтенант Лось спешил к командиру. Он совсем не по-военному размахивал руками и насвистывал Он не ошибся в четверых, нет, не ошибся! Листья весело шуршали под ногами, рыжие, желтые, золотистые, ржавые, они напоминали фотографии солнца.

БЕЛЫЙ ДЫМ

Несколько лет назад в порту Тексас-Сити (США) произошла ужасная катастрофа, стоившая жизни 560 человекам (число раненых достигло трех тысяч, было уничтожено несколько десятков предприятий и тысячи жилых домов).

Катастрофа началась с пожара на стоявшем у причала французском пароходе, принявшем в Тексас-Сити груз в 2300 тонн аммиачной селитры, служащей для удобрения почвы. Взрыв был настолько сильным, что осколки пробили бензохранилища на набережной, а последовавшие за этим пожары привели к новым взрывам как на других судах, стоявших в порту, так и на большом химическом заводе в Тексас-Сити.

Сразу же после катастрофы началось расследование ее причин. Сначала было решено воспроизвести условия взрыва. Для этого построили модель взорвавшегося французского парохода, заполнили его трюм шестью тоннами аммиачной селитры и подожгли мешки с удобрением. Однако взрыва не произошло.

Позднее выяснение причин катастрофы было поручено двум американским ученым — Хайнеру и Фейку. Эти ученые начали с того, что тщательно изучили все отмеченные за последние 40 лет случаи, когда аммиачная селитра загоралась или взрывалась. Выяснилось, что это вещество загоралось в самых различных местах — в частности, на складах и в товарных вагонах, но взрывы происходили только на судах.

После этого Хайнер и Феик стали сжигать аммиачную селитру в лабораторных условиях. Оказалось, что при сгорании температура этого вещества не поднимается выше определенного уровня, который недостаточен для взрыва. Ученые вскоре нашли объяснение этому явлению: тепло уносится белым дымом, который в большом количестве образуется при сгорании аммиачной селитры. То же самое происходит и при нагревании воды в открытом сосуде: температура ее не превышает точки кипения, так как избыток тепла уносится образующимся при кипении паром.

Значит, температура аммиачной селитры может повыситься до уровня, при котором происходит взрыв, только тогда, когда сгорание происходит в закрытом помещении. Но ведь в тех складах и железнодорожных вагонах, где не раз загоралась аммиачная селитра, горение как раз и происходило в закрытом помещении. Почему же взрывы происходили только в трюмах судов? Хайнер и Фейк нашли ответ и на этот вопрос. Во-первых, количество аммиачной селитры на складе или в вагоне сравнительно невелико, а главное — значительная часть ее поверхности остается все же открытой и белый дым имеет возможность уходить наружу.

Другое дело в трюме, где бумажные мешки с удобрением тесно прижаты друг к другу и белому дыму некуда уйти. При таком положении температура и давление в трюме все время повышаются и, наконец, достигают той точки, когда возникает взрывная волна.

Чтобы проверить свои выводы на практике, американские ученые произвели несложный опыт. Они зажгли аммиачную селитру в металлической трубке, а затем закупорили ее. Через некоторое время произошел сильный взрыв.

На основе «следствия», успешно проведенного Хайнером и Фейком, разрабатывается новая инструкция о правилах перевозки аммиачной селитры на судах, которая сделает повторение взрывов невозмож­ным.

Э. Офин

УРАВНЕНИЕ С ТРЕМЯ НЕИЗВЕСТНЫМИ

Рассказ

Еще в ученические времена специалисты говорили, что у него природная сметка, чутье истинно собачье, но главное — умение сдерживать себя; к тому же он обладает острым глазом и решительным характером. Недаром же его наградили за эту историю с иголками. Впрочем, тут есть и заслуга Василия Ивановича Данилова, который принимал участие в выучке своего помощника, как он сам выражается, «еще со щенячьего возраста». Раньше Данилову не приходилось видеть трикотажных игл. Оказывается, они представляют собой узкую фасонную пластинку, длиной с палец, с подвижным устройством, позволяющим снимать с бегущего замка нитку и превращать ее в трикотажное полотно. Все это объяснил Иван Владимирович, а потом приподнялся с кресла и протянул иглу Данилову, который сидел за столиком, поставленным перпендикулярно к письменному столу начальника.