Игорь Ривер – Дороги в тенях (страница 10)
– Окорок, я клянусь тебе: все правда, – сказал Врач. – Ван подтвердить может. Он как раз этому завру в башку контрольный выстрел и делал. Кто же знал, что у него и мозги могут восстанавливаться?
– Все правда, – подтвердил сидевший на металлической скамье Ван. – Кто знает Берлогу из "Чистоты", может его спросить. Он как раз вывозкой занимался.
…
К утру крысаны и не думали куда то разбегаться. Наоборот: их вроде бы даже больше стало. В предрассветной полутьме, в тени борта, то и дело шевелилась трава. Снизу слышался писк.
Я в очередной раз подумал, что придется просидеть здесь еще сутки, когда за спиной послышались тихие шаги. Под чьими то босыми ногами чуть слышно шуршала ржавчина на металле. Подкрасться пытается…
Дав ей сделать еще несколько шагов, я спросил:
– Не спится, Гюрза?
– Да. Пищат… Они так и не разбежались?
– Как видишь.
Гюрза подошла к борту, глянула вниз.
– Не видно ничего. А ты так всю ночь и простоял? И как понял, что это я?
– Мне сна нужно не много. Одно из преимуществ перестроенной нервной системы. А тебя я услышал. Шаги легкие, в этой весовой категории только ты и Врач. Но он не стал бы так подбираться сзади. Это опасно. Часовой с перепугу даст очередь и никто его потом за это не обвинит. Значит либо ты, либо кто то из техников, но они тяжелее.
– Я думала, что Ван, когда на лекции об этом рассказывал, слегка заврался. Ну как можно у живого человека что то с нервами сделать?
– Можно. Биополе активно взаимодействует с биологическими объектами и вероятность изменений тем больше, чем объект сложнее. Бактерии здесь практически не мутируют, хладнокровные всякие – тоже, птицы – очень слабо, а вот млекопитающие…
– Вот эти тушканы…
– Когда то были нормальными крысами.
– Ничего себе!.. А люди?
– Люди мутируют очень быстро, причем большую роль в ходе мутаций играет высшая нервная деятельность. Эмоции прежде всего. Сейчас идет изучение механизма взаимодействия биополя и человеческого генома. Но работа очень сложная и это пока не основное направление.
– Представляю! Но ведь ты… Значит этим можно управлять?
– Можно. Но остаться при этом человеком – гораздо сложнее. Как бы это тебе объяснить? Представь себе неровную поверхность и на ней металлический шарик. Шарик всегда будет стремиться скатиться в ямку. Если его подбросить, или перекатить, то он найдет для себя новую ямку, где его потенциал минимален и в ней останется. Так же и с мутациями. Есть определенная зона, в которой живое существо по совокупности признаков является человеком.
– Фенотип.
– Он самый. Причем поведение – тоже часть фенотипа. Например крыса копает нору. Она таким образом приспосабливается к условиям обитания. Если бы она построила железобетонный бункер, то крысой бы ее уже не считали. Чем фенотип богаче, тем легче происходит мутация. Человека очень легко изменить, а поскольку фенотип тесно связан с генотипом, то при больших его изменениях получится нечто, мало напоминающее исходный организм. В общем можно улучшить зрение, слух, обоняние, физическую силу, но только до определенного предела. Шарик не должен покинуть потенциальную яму, иначе назад он может и не вернуться, потому что получившееся существо может разучиться мыслить.
– И таким и останется. Я поняла.
– Формально мы остаемся людьми, несмотря на небольшие отличия вроде ограниченной телепатии и эмпатии. Четыре "смежных" потенциальных зоны это: шнорхи, кровоеды, гипнотизеры и монахи. Изменения, соответственно, в стороны силы и ловкости, маскировки, контроля и защиты дошли до предела и перестали быть обратимыми. Соответственно мутанты более не могут считаться подвидом человека разумного и хотя монахи, в отличии от первых трех видов, разумны и теоретически могут мутировать обратно в людей, но у них очень высокая сопротивляемость биополю, поэтому у них это не получается. В Промзоне просто нет таких мест, где его напряженность столь велика.
– Да, Ван рассказывал. Даже нарисовать их пытался.
– Но с нашей работой все и так ясно. Ситуация в кластерах ухудшается, хотя и медленно. Это неизбежно, ухудшение можно только замедлить, но пока нужно определить, что могут сделать люди, если их это коснется напрямую. Генетическая социология – только одно из направлений исследований. А вот вас то зачем в Промзону послали?
– Осмотреться. Вступить в контакт с лидерами группировок. Определить возможность развертывания научного комплекса.
– Исчерпывающе. Но первое вы сделали. Для второго нет особой необходимости лезть в Промзону. Это можно сделать и за периметром. Третье – да, возможно. На любой из баз группировок. Можем идти обратно.
– Но мы должны…
– А если вам придется идти в одиночестве? Ван поступит, как я скажу, а я скажу, чтобы он бросил это дело к черту. Пойми правильно, Гюрза, вы и так чудом не погибли, а ведь всего двое суток прошло. Вы не просто солдаты. Если ваша группа пропадет в Промзоне, то кому все это предъявят те, кто вас послал? И чем это кончится для группировок?
– Ничем. Будет сформирована новая группа.
– По принципу "потерь не считать"?
– Опыт будет учтен.
– Но чтобы этот опыт накопить, вам надо вернуться. Говорю тебе: возвращайтесь. Напишите рапорты, подготовьтесь и тогда делайте вторую попытку.
– Нет. У нас приказ. Я буду его выполнять, даже если мне придется идти одной. Если что то нужно конкретно для тебя, чтобы ты нас сопровождал, то…
– Нужно. Твоя прокладка.
– Что-о-о!?
У нее красивые глаза, а сейчас, когда они расширены от удивления, они еще красивее. Ей идет удивляться.
– Я не извращенец, – сказал я. – Дело в том, что эти крысаны к тебе сбежались, на запах. Я только сейчас это понял.
Собственно, мог и раньше понять, но меня извиняет то, что в Промзоне такой запах встречается очень уж редко.
– Я… На запах? Так это они меня почуяли?
– У тебя ведь как раз месячные только-только кончились. Я прав?
– Да.
– Это пока теория, но нам ничего не мешает ее проверить.
Глава третья
Прохладное утро, легкий ветерок (как раз такой, какой мне нужен). Завтракать пришлось, запивая холодной водой печенье. Уныло, но сухого спирта Ван прихватил маловато и его нужно экономить. Если мой план сейчас не сработает и поведение крысанов обусловлено какими то их особенностями, о которых я попросту не знаю, то мы тут можем и неделю просидеть.
– Собираемся, – сказал я, доев печенье. – Через полчаса выходим.
– Куда? – удивился Ван.
– Ветер северо-западный, так что на "Оскар". Отсюда до него была сухая тропа.
– А как же институт?
– Подождет институт. Через плавни идти нельзя, сожрут в любом случае. На "Оскаре" сориентируемся. Приготовьтесь, идти придется быстро. Хотя может так случиться, что мы никуда и не пойдем.
– Во-во! Мутантов как разгонять будешь?
– Простым каком. Сейчас сам все увидишь.
– Студент, а ты хорошо подумал, насчет того, куда идти? – спросил Окорок. – Я же говорю: нехорошо там сейчас. Бандиты – они и есть бандиты.
– Ничего. Постараемся проследить за базаром. А теперь давайте я покажу, где пойдем.
Мы подошли к ржавому борту и я показал на большую сухую корягу, которую давным-давно принесла сюда вода.
– Я все утро в бинокль местность изучал. Вон до той деревяшки все чисто. Доходим до нее. Видите возвышенность? По ней проходит тропа. Вдоль нее довольно много аномалий, но пройти, не замочив ног, как мне кажется можно. Главное, не отставайте от меня. Выйдем к путепроводу – считайте выбрались. Под ним аномалий быть не должно. Потом вдоль него выходим к "Оскару". Вон там, видите, кусочек трубы виден между деревьями? К нему мы и выйдем, только немного правее. Придется побегать.
– "Немного" это сколько? – спросил Окорок. – Я уже не так молод, чтобы кроссы устраивать.
– Если моя задумка сработает, то самое большее километр. А если нет, то и бегать не придется, будем дальше тут сидеть.
– Что за задумка? – поинтересовался Ван.
– Артефакт один используем. Местного происхождения. Сам увидишь.