Игорь Рабинер – Спартаковские исповеди. Отцы-основатели; из мастеров – в тренеры. От Старостиных до Аленичева (страница 4)

А Андрей был душой команды. И играл центрального полузащитника, все вокруг него крутилось. И когда его попросили в матче с басками отойти назад и стать третьим защитником, ему это не очень понравилось. К защите тогда относились как ко второму сорту, отправляли туда тех, у кого впереди не получалось. Но тут против новой для СССР тактики, с которой баски всех обыгрывали, надо было что-то особое придумать. Вышел Андрей в защите, пошел ради команды на этот шаг, – и выиграли в результате 6:2. Там и отец мой минут за десять до конца на замену вышел.

Андрей рассказывал, что те баски потом его нашли в Мексике на чемпионате мира 1970 года. Их лучший бомбардир Лангара там точно был. «Каховку» пели… Кто-то рассказывал, что они там Андрея на лошадь посадили, и вдруг она как поскачет! Он не смог удержаться и упал, хе-хе, задом на кактус. Но это не сам Андрей рассказывал, поэтому не могу достоверно сказать, было или нет.

А «Болгар» Степанов, который в том матче баскам три гола положил, – это был душа-человек. Очень заботился о моей матери и всей нашей семье, когда отца посадили. И Георгий Глазков, и Олег Тимаков к нам приходили, и другие спартаковцы. Их в армию не взяли и во время войны кормили в «Астории». Так они оттуда приносили нам в котелках суп, второе; мы жили в одном доме – Антонина Андреевна, жена Николая, семья еще одного репрессированного спартаковца, Леуты, и наша семья. Сам факт, что они не боялись к нам приходить, дорогого стоил. С нами же тогда все опасались общаться! А иногда некоторые соседи во дворе даже обзывали врагами народа.

Я, кстати, до сих пор «враг народа», поэтому мне платят повышенную пенсию – как реабилитированному. Сначала платили только тем, кто сидел, а потом распространили и на их детей – потому что мы страдали от этого. В 1942-м, когда отца посадили, мне было пять лет, мать осталась без всяких средств к существованию. И она, и Клавдия, и Вера пошли красить платки и косынки через трафареты – на это и жили. Моя мама, правда, брала работу на дом – потому что иначе меня с кем-то оставлять надо было, а она категорически не хотела меня в детский сад отдавать.

Но жизнь, конечно, тяжелая настала – не то что до ареста отца. Знаете, какое тогда самое изысканное лакомство было? Жмых, который воспринимался как пирожное! Еще – мелкие семечки с тополя. Помню, у нас, прорубая крышу сарая, рос боярышник, на котором месяц в году созревали ягоды. И мы ждали этого месяца как манны небесной!

А Болгар вскоре после того как нам помогал, попал под трамвай, и ему ампутировали стопы обеих ног. Как говорили, на корке какой-то арбузной поскользнулся около Арбата. Помню, как все переживали. Впоследствии он стал руководителем всего городского спартаковского клуба, который был многократным чемпионом Москвы.

На фронт из спартаковских футболистов, по-моему, попал только Жмельков. Это был вообще уникальный вратарь, дядя Коля обожал его всю жизнь. Из тринадцати пенальти, кажется, одиннадцать взял! Когда прорывался кто-то из нападающих противника, он иногда кричал:

– Андрей Петрович, да пропустите его! Пусть пробьет!

В предвоенные годы они с другим великолепным вратарем Анатолием Акимовым играли по очереди, через раз.

У матери была рабочая карточка, у меня – детская. Один раз она меня послала за хлебом в булочную, которая до сих пор на Патриарших есть, – и я ее потерял. А карточка та была на десять дней. Пришел домой, реву – до сих пор в памяти! Но как-то вышли из положения, помогли родственники матери.

День, когда за отцом пришли из НКВД, я хорошо помню – хоть, повторяю, мне и было всего пять. Это было не ночью, как со многими, а рано утром. Мы должны были идти в зоопарк, я готовился к этому событию в моей жизни. И тут приходят какие-то дядьки, начинают все выворачивать, выбрасывать… Я не понимал ничего, ревел, спрашивал: «Папа, мы пойдем в зоопарк?»

Они на кухне сваливали все реквизированные вещи, и один следователь – как теперь понятно, добрый человек – увидел отцовские гаги, ботинки с коньками, и говорит мне:

– Забери эти коньки, будешь в них еще сам играть.

И я действительно в них потом играл.

У нас была одна комната, поэтому и отбирать было нечего. А вот у Николая была четырехкомнатная, и три отняли – Антонине с дочками, Женей и Лялей, всего одну оставили. А в остальные какой-то чинуша заселился, помню даже его фамилию: Градусов. Запрещал им кухней пользоваться…

В том же доме жил бегун Серафим Знаменский, прекрасный парень. Когда мне было шесть лет, он застрелился, и я фактически при этом присутствовал. Мы играли с его дочкой, моей одногодкой Иркой, в квартире Андрея. Вдруг раздались крики. Голосила теща Знаменского: «Сима, Сима!» Мы бросились туда, смотрим – он лежит. Дырка большая в виске, кровь, как будто пульсируя, оттуда льется… И лежит какая-то бумага, которую он оставил. Как потом говорили, теща письмо спрятала, и больше его никто никогда не видел. А Серафим, говорят, приревновал жену к летчику-полярнику Мазуруку…

После того как Серафим застрелился, двор их как-то не очень принимал. Жена вышла замуж за какого-то полковника милиции, они уехали, и больше мы их никогда не видели.

С удивлением прочитал в книге о Старостиных в серии «ЖЗЛ», что брат Серафима, Георгий Знаменский (он жил в другом месте), стучал в органы на Старостиных, в особенности на Николая. Раньше я этого не знал. А Серафим и вовсе был нашим любимцем.

Посадить Старостиных собирались и раньше. Травить, в том числе и через газеты, начали еще в 30-х. Может, и хорошо, что их только в 1942-м посадили, потому что в 1937–1938-м почти всех репрессированных расстреливали. Они все эти годы как кость в горле были у Берии, это совершенно очевидно! «Спартак» – единственный, кроме бериевского «Динамо», кто чемпионат Союза выигрывал.

Ордер на арест Николая еще несколькими годами ранее к Молотову на стол лег. Но тот его не подписал, потому что дочка Николая Женька училась в одном классе с дочерью Молотова и у них были хорошие отношения…

То, что им приписали, – чушь собачья. Таких миллион было, кого называли агентами вражеских разведок вплоть до Китая! Берию-то в итоге тоже расстреляли, назвав агентом английской разведки, – хотя понятно, что он им не был. Какое-то безумие им предъявляли – будто у стадиона «Динамо» собирались стрелять в Сталина, который и на стадионы-то в жизни не ходил. Или то, что у них пораженческие настроения были: мол, мы – спортсмены, своим делом и при немцах заниматься можем. Никогда они такого не говорили.

Могли и расстрелять, конечно. Что с ними цацкаться-то? И вот тут, думаю, тот самый государственный ум Николая помог. Он со своей мудрой головой понял, что надо делать, чтобы по крайней мере не усугубить свое положение. Сказал, в частности, отцу на очной ставке: «Ты чего запираешься? Помнишь, как анекдот против советской власти на кухне рассказал? Признавайся!» А отец действительно любил какой-нибудь анекдотец рассказать.

Николай вспомнил несколько мелочей, которые действительно были. И почувствовал, что надо признаваться в ерунде, чтобы голову на плечах сохранить. С одной стороны, нельзя было наговаривать на себя участие в тяжких преступлениях, с другой – нельзя вообще от всего отказываться. В итоге десять лет, которые они получили, – это по тем временам было везение, как будто освободили!

Тогда высшую меру дать – плевое дело было, тем более что Николай Петрович был в приятельских отношениях с комсомольским вождем Косаревым, которого расстреляли как врага народа и вражеского шпиона. При таких связях ничего хорошего им в любом случае не светило, и дядя Коля, будучи помудрее остальных, принял решение, что какая-то минимальная «сознавуха» нужна. Это их, возможно, от смертной казни и спасло.

Матч-то на Красной площади «Спартаку» и доверили организовывать благодаря дружбе Николая с Косаревым. Это тоже Берию разозлило – что не «Динамо» такое зрелище доверили. Братья всегда рассказывали, что однажды, после очередной победы «Спартака» в чемпионате, Берия в присутствии других людей сказал:

– Старостины выиграли первенство и Кубок, но проиграли свои головы…

Он был их непримиримым врагом. Не врагом «Спартака», а лично братьев, и прежде всего Николая. Потому что одно время по совместительству был председателем центрального совета «Динамо», а дядя Коля возглавлял «Спартак». И впоследствии «Динамо» для дяди Коли всегда было самым принципиальным противником, потому что ассоциировалось у него с Берией и другими людьми, которые ни за что ни про что упекли их на столько лет в заключение.

И когда игроки по доброй воле уходили из «Спартака» в «Динамо», он обижался. На того же Ловчева, например. Ошибся Женя, что ушел в «Динамо», мог в другое место уйти. А вот оттуда игроков, когда была возможность, дядя Коля брал с удовольствием. Того же Гаврилова, например.

Он рассказывал, что когда-то однажды даже играл в футбол против Берии и обыграл его. Был, говорит, какой-то толстый мужичок. Кто мог знать, кем он спустя годы станет? Или вот разве кто-нибудь помнит в роли футболиста нашего знаменитого тенора, Зураба Соткилаву? А он играл. Но я с 1946 года футбол смотрел, а Соткилаву не видел. Может, сыграл несколько матчей незаметно…