Игорь Прокопенко – Дорогой Вилли. Тайный товарищ Брежнева. Роман-исследование (страница 5)
Брежнев не слушал, опять погрузившись в бумаги, как делал всегда перед важными переговорами. Его лицо было сосредоточенным и почти сердитым.
Часы с кукушкой, зажатые книжными стеллажами с многотомными трудами Ленина, Маркса и Энгельса, пробили шесть, и Суслов опустился на резной стул, с тяжелым вздохом всовывая в добротные калоши старые, но старательно начищенные ботинки с немного стоптанным каблуком.
Внимательно оглядев стол, не остались ли на виду важные бумаги, Михаил Андреевич надел видавшее виды пальто и каракулевую шапку-пирожок. Они служили ему долгие годы, зимой и летом, в прямом смысле. После перенесенного в молодости туберкулеза он всю жизнь боялся рецидива и защищался от сквозняков как мог: всегда закрытые окна в автомобиле, плащ и калоши даже в июльский зной.
Взяв потертый портфель и погасив свет, он открыл дверь и застыл, столкнувшись на пороге с поздним гостем.
– Михаил Андреевич, разговор есть, – невозмутимо произнес Брежнев.
Суслов с раздражением вскинул руку и посмотрел на часы.
– Шесть часов. Конец рабочего дня, – сказал он.
– Ненадолго, – перешагнув порог, заявил Брежнев.
Суслов нехотя снял пальто и калоши, бережно пристроил портфель на тумбу и занял место за рабочим столом. Брежнев сел напротив, чувствуя себя насекомым, упавшим в воду. Суслов не моргая вопросительно смотрел на него.
– Вы обратили внимание на слова Ивашутина? Немцев используют втемную, – начал гость.
Михаил Андреевич со спокойствием удава кивнул.
– Я думаю, надо провести переговоры с Германией, – подытожил Брежнев.
– Леонид Ильич, мы приняли решение большинством голосов! Зачем сейчас об этом говорить? – не скрывал удивления Суслов.
– Ну, проголосовали и проголосовали, – пожал плечами Брежнев, – давайте еще раз проголосуем. Мира с Западом можно достичь путем переговоров и сотрудничества. Поговорим с немцами: им нужен наш газ – нам нужны их машины, станки, технологии. Если мы объединимся, будет и мир, будет и благосостояние. А то, что мы строим коммунизм, а они капиталисты, не беда. Вот только сегодня ночью придумал: «Политика мирного сосуществования»… Красиво звучит?
Суслов не сводил с него тяжелого, мрачного взгляда.
– С одной стороны, Леонид Ильич, вы правы. – Михаил Андреевич пожал плечами. – Но посмотрите с другой. Каждый раз сближение с Западом приносило нашей Родине только горе. Наше стремление к переговорам Запад всегда воспринимает как слабость! Они понимают только силу, поэтому и нам нужно демонстрировать силу.
– Демонстрируя силу, мы должны быть готовы ее применить. Вы действительно готовы нанести ядерный удар, Михаил Андреевич? – парировал Брежнев. – Мы удар, они удар, и потом всё, сгорим.
– Они свернут, Леонид Ильич, – уверенно заявил Суслов, – они испугаются. Они всегда сворачивают, потому что за нами правда и Ленин. За Западом только деньги.
– Михаил Андреевич, они хотят воспользоваться немцами, – гнул свое Брежнев. – Давайте и мы ими воспользуемся: на официальном уровне предложим им переговоры. Не думаю, что они заинтересованы в том, чтобы устраивать ядерный полигон из своей страны.
– Если вы соберете Политбюро, я буду против, – резко сказал Суслов.
Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Брежнев коротко кивнул и вышел.
В своем кабинете он вспомнил пальто Михаила Андреевича, висевшее на тяжелой треноге у двери, и свою шутку про одежду товарища Суслова, которая так стара, что остальным членам Политбюро стоит скинуться ему на гардероб. «Не оценил шутку старик!»
Варданов вышел из душа, вытирая полотенцем голову и все еще злясь на сломанный кран. На полу в спальне стоял его открытый чемодан. Дверцы некогда торжественно переданной ему секции шкафа были распахнуты настежь, полки пусты. Его вечные костюмы, теплые свитера, нелепые галстуки, всегда не парные носки были свалены в кучу на диване.
Рядом сидела Вера и сжимала в руке то самое помятое заключение Главлита. Ее глаза были полны слез.
– Я случайно его нашла. Просто хотела повесить пиджак, а тут написано, что никакой книги не будет, – с упреком произнесла она.
– Вер, – неуклюже начал он. – Это ничего не значит. Эдик все нападки отбил. Так что.
– Слава, хватит врать, – попросила она. – Ты опять влез в долги и хочешь устроить праздник, хотя никакого повода нет!
Он подошел к ней, опустился на пол, попытался обнять.
– Дорогая…
Она решительно отстранилась.
– Я тебе не дорогая. Почему бы тебе не сказать правду? А? Почему? Ты не доверяешь мне? Думаешь, я с тобой, потому что ты успешный писатель?
– Я не писатель, – в который раз произнес он в этот бесконечный день, – я переводчик.
– Слава, – ее голос зазвучал твердо, – ты меня обижаешь. Я хочу ответственных отношений, а ты не относишься ни к чему серьезно: ни к тому, что между нами, ни ко мне, ни к себе. Мне не нужны твои липовые. – Она запнулась, но смягчать не стала: – Победы и вечный сабантуй.
«О как! – отстраненно отметил Варданов. – Уже презрение».
– Слав, нельзя постоянно жить в карнавале: от этого устаешь! Ты жизнь свою как подстрочник пишешь. Думаешь, чистовик напишется сам по себе? Не напишется!
Обычно писательские метафоры были его вотчиной. Вот они и поменялись ролями, перешли к кульминации трагедии.
Варданов вздохнул:
– Слушай, Вера…
– Нет, Слава. – Ее голос опять дрожал. – Если ты начнешь объяснять, то снова меня уговоришь и все будет по-старому. И дело не в книге. И не в ресторане. Просто я устала! Мне нужно двигаться дальше. А с тобой у меня будущего нет. Слава, уходи, пожалуйста!
Не на такой конец вечера он рассчитывал. Варданов поднялся и на негнущихся ногах покинул комнату.
Автомобиль Брежнева несся по трассе. Водитель вел лимузин так, чтобы генсек мог насладиться зимой в Подмосковье, когда снег к ночи идет хлопьями, а звезды светят как леденцы, повешенные на новогоднюю елку.
«Западные немцы готовятся к католическому Рождеству, – думал Леонид Ильич, скользя взглядом по непроницаемым лицам охраны. – Это хорошее время, чтобы напомнить им про ценность жизни и доброту. Что бы подумал о ядерных ракетах США под окнами своих костелов их обожаемый Христос?»
Два сотрудника ГАИ отдали машине честь.
«Люди живут своей жизнью. – Брежнев нащупал в кармане сигареты. – И даже не догадываются, как она хрупка и что она у них
В отделанной орехом гостиной, соединенной с просторной столовой, царил полумрак. Домработница оставила зажженными только низкий торшер над обеденным столом и настольную лампу на тумбочке у дивана с высокой спинкой.
Леонид Ильич рассеянно поздоровался с ней и уже почти ушел к себе в кабинет, когда его остановил голос внука:
– Дед! – наконец не выдержал мальчик.
Брежнев замер. Морщины на его лице разгладились.
В глазах проступила нежность:
– Привет, Андрюха!
Внук подбежал к Леониду Ильичу. На минуту забыв обо всем, генсек заключил его в крепкие объятия. Их любовь была тем, в чем он был уверен даже в те минуты, когда чья-то злая воля за океаном готовила гибель вверенной ему огромной стране.
– Как школа? – буднично спросил Брежнев.
– Дед, ты чего? – Внук казался ошеломленным и даже немного расстроенным.
– Что? – растерялся дед.
Губа мальчика задрожала от обиды.
– Ну, дед, ты не видишь, что ли? – Он показал висящий на шее алый пионерский галстук – Ты че, забыл? Меня же в пионеры приняли.
Брежнев виновато вздохнул:
– Поздравляю, Андрейка.
И весомо пожал внуку руку.
– Гордись, учись, старайся! – Слова прозвучали буднично и фальшиво, как на сотнях школьных линеек, где ему приходилось бывать.
Внук этого не почувствовал:
– Ты кино обещал!
– Обещал – сделаем. Мне новые картины подвезли, про разведчиков. – Генсек бросил взгляд на часы и направился в кинозал.
Брежнев с внуком сидели в домашнем кинотеатре – гордости генсека. Перед ними стоял журнальный столик с крепким чаем в стаканах с серебряными подстаканниками, фарфоровой сахарницей и блюдцем с крупно нарезанным лимоном из ботанического питомника в Павлово-на-Оке. В фаянсовой конфетнице лежало домашнее печенье на маргарине. Хрустальная ваза была полна мандаринов.
Леонид Ильич подал знак адъютанту-киномеханику.