Игорь Поль – Штампованное счастье. Год 2180 (страница 5)

Оркестр стихает. По традиции начальник штаба вслух зачитывает список назначений. Наши тактические блоки оживают, подтверждая получение распоряжения. «Рядовой Жослен Ролье Третий – седьмая рота третьего батальона, первый взвод». Чтение заканчивается, мы по одному, в порядке зачитывания, выходим из строя и занимаем места на левом фланге своих подразделений. В тот момент эмоции переполняли меня, ведь я прошел проверку.

Легион принял меня. Теперь у меня была родина.

– 4 –

Раз в месяц мы посещаем медицинский отсек для обязательного осмотра. Прием ведет командир медвзвода – лейтенант Пьер Легар Четвертый. В остальные дни, за исключением случаев травм и ранений, нас осматривают сержанты и взводные санинструкторы. Кроме того, все мы обучены навыкам оказания первой помощи и распознаванию симптомов основных заболеваний.

Батальонному медику не позавидуешь – работы всегда хоть отбавляй, а расти по службе некуда. Максимум, что ему светит, это назначение в медслужбу части, вакансий в которой – раз-два, и обчелся. Но молодой лейтенант, похоже, доволен судьбой – приветливая улыбка не сходит с его круглого веснушчатого лица. Улыбка его искренняя, не показушная. Он сначала медик, а уже потом офицер. И руки у него добрые, теплые. Я стою в очереди одинаковых голых тел, босиком на холодной палубе, и наблюдаю, как сноровисто и профессионально он проводит осмотр, как подталкивает к стойке диагноста очередного бойца, как задает ему вопросы и делает отметки на своем электронном планшете. Мне нравится смотреть на то, как он работает. С душой. Он относится к легионерам не как к расходному материалу. Уважительно. Это сразу бросается в глаза.

Возможно, моя приязнь возникает оттого, что наш медик – офицер. Мы уважаем офицеров генетически. Но, скорее, я просто любуюсь его четкими действиями. В Легионе любят профессионалов. Его помощники – два сержанта и капрал, изо всех сил подражают своему начальнику, но у них не очень получается. Их движения не такие отточенные, как у лейтенанта. А улыбки больше похожи на дежурные маски. «Следующий!», – выкрикивает капрал, протирая опору диагноста дезинфицирующим раствором. Я морщусь – этот раствор едко пахнет. Все сильные запахи на судне очень заметны. Выделяются среди привычных душноватых ароматов разогретой изоляции и с непривычки здорово тревожат: нас учили, что появление постороннего запаха в отсеках означает неисправность системы жизнеобеспечения.

Следующий – это я. Я делаю шаг, принимаю стойку «смирно» и рапортую офицеру о прибытии. Но вместо щелчка каблуков раздается мягкий шлепок босых пяток. Лейтенант улыбается, заметив мои затруднения.

– Не тушуйтесь, легионер! – ободряюще произносит он. – Жалобы на здоровье есть? Спите хорошо? Ничего не чешется под скафандром?

– Жалоб не имею, мой лейтенант!

– Ну-ну. Давай-ка мы тебя прозвоним. Ступай вот сюда. Глаза закрой. Сержант, сделайте-ка мне снимочек. Спасибо.

Он разглядывает мою проекцию на рабочем мониторе. Поднимает глаза. Кивает.

– У вас все в норме, рядовой, – говорит он.

– Спасибо, сэр.

– Ролье, проходи сюда, – зовет меня медицинский сержант. Берет у меня пробу крови. Вручает две пробирки и крохотную пластиковую загогулинку. – Гальюн там. Сюда мочу, сюда – кал. И побыстрее, не задерживай очередь. Результаты узнаешь у своего сержанта. Все, двигай.

Я топаю на выход.

– А чего это ты без талисмана, а, солдат? Не веришь в удачу? – неожиданно поворачивается ко мне лейтенант.

Его открытая улыбка здорово располагает к себе. И смущает отчего-то. Я скованно улыбаюсь в ответ.

– Не знаю, сэр. Я недавно служу. Не успел обзавестись, – отвечаю растерянно. Я не привык, что офицер может вот так запросто общаться с рядовым, да еще из новичков. Потом спохватываюсь и обещаю: – Я его обязательно изготовлю, сэр. Сразу после стрельб.

– Да брось, я же пошутил. – Глядя на смеющегося начальника, сержанты и капрал тоже растягивают губы в гримасе, означающей проявление радости. – Талисман в обязательную экипировку не входит.

– Я все равно сделаю, сэр! – растроганно заверяю я.

– Ладно-ладно, иди. Не забывай пищу получше пережевывать. Никакой талисман тебе не нужен – вон у тебя какие бицепсы. Не то что у меня, пробирочного червя, – шутит медик.

Я выскакиваю из отсека весь красный от смущения – офицер меня вроде как похвалил, хотя и в шутку. Одеваясь, замечаю, что, действительно, почти у всех наших на шее, на коротких пластиковых шнурках висят талисманы – обычные винтовочные патроны, отполированные вручную до блеска и с именем, выгравированным на донце. Это единственное украшение, что нам позволено носить. Патроны самые что ни на есть боевые. По традиции, когда кончаются боеприпасы, такой патрон можно вогнать в ствол перед последней атакой. Перед решающим боем нам разрешают вывесить талисманы поверх брони. «Свесить шнурки», так это у нас называют. Согласен – не слишком благозвучно.

Меня встречают шутками, от которых краснеют уже и мои уши:

– Что, Жос, не выдержал смотра? Наш медик солдата без патронов за здорового не считает? Ты только в следующий раз не перестарайся – один патрон на шею повесь, а не целый ящик! Да смотри – граната не подойдет, под скафандром мешать будет!

После очередных стрельб, спросив у сержанта разрешения, я оставляю себе новенький матово-сияющий патрон. И каждый вечер после отбоя тихо и осторожно, стараясь не разбудить товарищей, полирую его об одеяло. А однажды, когда представляется случай, заскакиваю к техникам из роты обслуживания и прошу их выгравировать на патроне свое имя.

– Тебе имя полностью, или как?

– А можно?

– Можно-то можно, но на донце все не войдет – слишком длинно. Если хочешь, на боку сделаю.

– Нет. На боку не надо – подаватель заклинит. Пиши на донце. Только фамилию.

– Ну-ка, дай глянуть! – просит меня в душевой взводный сержант Сорм.

Смущаясь, я протягиваю ему сияющий цилиндрик на новеньком мягком шнурке.

– А что неплохо вышло. Красиво. Только после отбоя теперь старайся спать, а не красоту наводить.

– Спасибо, сэр. Больше не повторится, – обещаю я.

– 5 –

Земля на экране внешнего обзора выглядела очень занимательно. Нельзя сказать, чтобы я не видел материнской планеты раньше. Видел, конечно, видел. Во время многочисленных тренировочных высадок на полигоны Луны яркий бело-голубой шар часто висел, казалось, над самой головой. Но сейчас все было по-другому. Из голубого шара Земля превращалась в гигантскую чашу, дымка облаков укутывала ее края, и, чем ниже мы опускались, тем больше казалось, что мы падаем на дно океана; материки раздвигались, будто живые, приобретали цвет, и постепенно голубой цвет над Африкой сменялся коричневым и буро-зеленым. Наш бот ощутимо трясло, это чувствовалось, несмотря на усилия гравитационных демпферов. Экран внешнего обзора по временам слегка расплывался от перегрузок, и лейтенант Бейкер Восьмой – его тоже перевели в первый взвод, – подбадривал нас по внутренней связи. Все это было несколько непривычно. До этого мне не приходилось совершать высадку на планету с атмосферой.

Состояние легкой отрешенности, сопутствующее ситуации, приближенной к боевой, охватывало меня. Я уже говорил – чувство страха у легионера отсутствует. Настороженность и трезвая оценка ситуации вполне заменяют его. Любуясь цветными видами, я прокручивал в голове варианты действий при повреждении бота зенитным огнем и повторял условия вводной. Лейтенант должен знать, что я спокоен. И командир отделения, сержант Васнецов Пятый, тоже. Я – самый молодой солдат в его отделении. Сквозь тусклые блики на лицевой пластине сержантского шлема я угадываю его напряженный взгляд. Он делает успокаивающий жест правой рукой, одной лишь ладонью – остальное намертво зафиксировано во избежание травм при торможении.

Россыпь домов вращается над нашими головами – по крутой дуге мы пикируем к самой поверхности, одновременно выполняя противоракетный маневр. Наверное, с Земли строй из сотен десантных судов, оставляющих за собой белые инверсионные следы, выглядит внушительно. Железный кулак, стремительно и неотвратимо падающий с неба. Демпферы воют, заглушая рев двигателей. Короткие, все учащающиеся уколы в голове – отсчет. Руки плотно охватывают цевье винтовки. Тело склоняется вперед. Короткий визг компенсаторов – как завершающий аккорд. Шипя, бот раскрывается, подобно майскому жуку. Борта поднимаются вверх. Десантные аппарели откидываются, превращая палубу под ногами в крутой склон. «Пи-ик!» – звучит последний сигнал. Страховочные скобы освобождают наши тела. Как один человек, мы молниеносно слетаем на землю. Глаза смотрят вперед, одновременно наблюдая за местностью и считывая показания прицельной панорамы со стекла шлема. Полупрозрачная пелена с цветными значками на ней – это не туман. Тактический блок подает сигнал непосредственно на зрительный нерв, отчего картинки причудливо накладываются друг на друга. Вспышки над головой не озаряют дома и странные поверхности из белых и серых камушков меж ними – бот не поддерживает нас огнем. Вместо этого он закрывает створки палубы и, тихо гудя, поднимается на тридцать метров вверх, где и зависает. За нашими спинами другие десантные средства, произведя высадку, поступают так же. Тени от недвижно висящих над землей судов уродуют нарядные дома неровными пятнами. Люди, стоящие на обочинах – пестрая галдящая масса, – задирают головы вверх. Мы движемся двумя колоннами, бежим трусцой в ногу, через пятьдесят метров взвод вливается в ровный прямоугольник батальонного строя и звучит команда «На пле-чо! Шлемы а-а-ткрыть!» Короткое шевеление серых спин. Успокаивающая тяжесть оружия на левом плече. И воздух Земли, напитанный сотнями незнакомых запахов и звуков, врывается в крохотный мир под броней, слепя ярким светом.