Игорь Поль – Штампованное счастье. Год 2180 (страница 29)

Все погибли – Левинсон, Крафт, Иванов, весельчак-сапер и его молчаливый напарник, рассудительный Жерарден сидит, привалившись спиной к стене, будто устал, его лицевая пластина растрескалась от прямых попаданий, и грудь скафандра украшают неровные отверстия – черное на сером. Но еще жив, хотя и ранен, Имберт, жив Джеймс из второго отделения, вот яркая вспышка озаряет темноту, тяжелый гром доносится через внешние датчики – живы двое саперов, они подрывает на пути очередной атакующей группы заряд направленного действия, превращая несколько человек и двух роботов в обгорелые головни, жив, но тоже ранен Сергеев Пятый. Вот его значок совместился с красной россыпью, я ближе всех к нему – бросаюсь на выручку и едва успеваю – он уже бьется врукопашную, кажется, что его скафандр черный от крови, плавно, будто танцор, он возносится над полом и бьет штыком дюжего верзилу, сцепившись с ним, медленно падает, и в этот момент длинной очередью я сметаю тех, кто теснится в только что пробитом проходе, и швыряю гранату, и ору, вонзая в еще живого здоровяка штык, я бью его раз за разом, бью, даже когда Сергеев сбрасывает с себя его мертвое тело, меня шатает от усталости и потери крови – моя левая рука скоро окончательно перестанет мне подчиняться, несмотря на лошадиную дозу химии, что разбавляет мою кровь; у меня уже хлюпает в перчатке, я меняю магазин и говорю: «Это последний». И потом, плохо осознавая, что делаю, я шепчу потрескавшимися губами, я передаю просьбу-приказ: «Вперед, размажем сволочей!»

– Свешиваем шнурки? – спрашивает кто-то.

– Ну уж нет. Только не сейчас, – машинально отвечаю я, и ни у кого, даже у формально оставшегося за старшего Имберта, не хватает сил и желания мне возразить.

Мы бросаемся вперед, мы часто стреляем на бегу, мы яростно контратакуем – бесплотные духи; рой светляков, уносящихся в темноту, освещает нам путь, мы движемся длинными прыжками, и мы чувствуем – да, вот оно! – повстанцы, не выдержав нашего напора, бегут, прячутся в темные ответвления; наш вид ужасен, они уже не верят, что нас можно убить, они привыкли мыслить рационально, и как тут не поверить в необъяснимое, когда темные, залитые своей и чужой кровью громилы в побитой броне, от которых отскакивают пули, мчатся напролом сквозь дождь трассеров, качаясь, как пьяные от попаданий, отшатываясь от разрывов гранат и – убивая, убивая, убивая. Они бегут, мы выпускаем им вслед последние заряды из подствольников; я хочу скомандовать: «На исходную, парами, перебежками – вперед», – но язык отказывается повиноваться; кто-то хрипло хохочет в эфире – это Имберт, теряя сознание, опьянел от запаха крови; я не сажусь – я падаю на колено и понимаю: все, здесь я и умру.

Такблок втолковывает мне что-то о состоянии здоровья. Я пропускаю его умные фразы сквозь себя, не понимая их значения. И никак не могу взять в толк, почему три зеленых точки на такблоке двоятся, троятся, а потом россыпь дружественных отметок заполняет все пространство. «Я брежу», – думаю я. И в бреду вижу, как мимо нас в темноту проносятся трассеры, и темнота исчезает, смытая вспышками гранат, и пригнувшиеся серые фигуры короткими прыжками проносятся мимо, за ними еще, и волокут какое-то оборудование, вот приземистый краб – мобильный комплекс поддержки, плюется дымными струями и семенит, исчезая в клубах непроницаемой взвеси, отливающей багровым; взвесь накатывается на меня, поглощает, клубясь; потом кто-то осторожно касается моего плеча – санитар, сквозь назойливую летучую дрянь я вижу крест на его шлеме, он что-то говорит, но я не слышу, я поднимаю лицевую пластину, давлюсь пылью и дымом, он делает то же самое, кашляя, кричит, пересиливая грохот пальбы: «…Пятая пехотная. Приказано вас сменить. Вы ранены. Обопритесь на меня».

– Что за черт? – недоумеваю я. И потолок начинает плясать перед глазами – меня куда-то несут. Я знаю: скоро меня эвакуируют на борт «Темзы». Домой. Наверное, я уже не жилец. И меня спишут, предварительно наградив и поставив в пример. Моя «Геката», моя родная до последнего винтика винтовка, достанется какому-то молодому, только что выскочившему из кувеза. Про себя я называю винтовку Жаклин. За неимением родственников, мы одушевляем свое оружие.

– Нет. Я могу встать в строй, – шепчу я и пытаюсь подняться. Я не могу покинуть свое подразделение. Я не оставил себе смены. Я не вправе подвести доктора – он рассчитывает на меня. Я не вправе бросить своих ребят. Я спорю сам с собой, доказывая, что верность Легиону для меня – главное, и она и есть моя наивысшая мотивация, но бездушное расчетливое существо, лапая меня липкими холодными пальцами, выбирается наружу и похабно ухмыляется, сообщая, что ранение здорово повышает мой рейтинг.

Меня толкают обратно на носилки.

– Встанешь, брат. Конечно, встанешь. У нас такие потери, что всех раненых теперь латают – и снова в драку, – успокаивает меня голос в голове.

«Слава Богу – имплантат все же работает», – думаю я, и позволяю темноте захлестнуть себя с головой. Но меня грубо вырывают из забытья. В наспех установленной герметичной палатке уже развернут полевой лазарет – с меня сдирают броню, катетеры с чавканьем отпускают добычу, в спешке мне едва не отрывают отросток, в руку впивается толстая игла, и живительная красная жидкость начинает вливаться в меня. Плечо жжет – к нему прикладывают сначала диагност, потом промывают шипящей дрянью, сверху пришлепывают толстый шмат активного пластыря с нанодобавками. «Кость цела», – сообщает санитар. Меня поят энергетическим напитком, от горько-вяжущего вкуса которого глаза лезут из орбит и сердце стучит, как сумасшедшее. Я окончательно прихожу в себя, торопливо шарю рукой по груди, натыкаюсь на талисман, закатившийся подмышку и вздыхаю с облегчением. Внутри полированной гильзы запись нашего последнего боя. Потерять ее – значит лишить Службу ценных оперативных данных. Без этой безделушки смерть ребят становится для меня бессмысленной.

Стрельба вокруг уже стихла. Сверяюсь со встроенным таймером. Время в отключке – два с половиной часа. Надо же, а я было решил, что вырубился всего на несколько секунд. Пол дрожит, я узнаю эту вибрацию: где-то рядом проносятся поезда.

Я лежу на носилках. Краски начинают постепенно возвращаться ко мне. Вокруг куча избитых тел – суетятся несколько медиков с поднятыми лицевыми пластинами, с их лиц скатываются крупные бусины пота, кого-то из раненых откачивают, кто-то, кряхтя, уже поднимается на ноги, неуверенно ступая, у одной из стен грудой сложены части скафандров – санитар раздевает тех, кому не повезло. Острый запах лекарств смешивается с запахами кровавых испарений, дерьма из разорванных кишок, жидкости для обработки скафандров, острого пота из подшлемников и нательного белья, оружейного металла и еще черт знает чего. Мутный взгляд легионера со снятым шлемом. Легионер бережно держит у груди запечатанную медицинской пеной культю. Во второй руке он сжимает свою оторванную ладонь, так и оставшуюся в бронеперчатке. Клочья манжеты торчат вперемежку с мешаниной розовых костей. Легионер вряд ли понимает, что обратный отсчет его пребывания на этом свете уже включен. «Бартон-III» – гласит тусклая надпись на правом плече.

Наши тоже здесь. Я встречаюсь взглядом с Имбертом – он бледен, как ткань повязки на его шее, но в сознании; он кивает мне, кривясь от боли, я подмигиваю в ответ. И Васнецов тут как тут. Еще жив, черт этакий! Эскулапы уложили его, в чем мать родила, в люльку реаниматора и махнули на него рукой – не жилец. Лица его почти не видно из-под кислородной маски. Тело опутано цветными трубками. Трубки живут своей жизнью, пульсируя цветными жидкостями. Я рад, что сержант рядом. Вот только в голове образовалась звенящая пустота и внутри растет чувство, будто мне не хватает чего-то привычного. А чего – никак в толк не возьму.

– Медик?

– Чего тебе, легионер? – недовольно отзывается капрал с руками в перчатках, перепачканных кровью.

– Это мой сержант. Он выживет? Его не спишут?

– Этот? Не знаю. Выживет, но насчет списания – я не господь бог. Как выйдет – так выйдет, – капрал отворачивается и вновь склоняется над чьей-то распластанной броней.

– Брат, ты постарайся, а? – не унимаюсь я. – Нельзя ему в списание.

– Ты что – бредишь, рядовой? – тихо шипит капрал, оглядываясь по сторонам. – Устава не знаешь? Ему повезло, можно сказать, – в бою ранен! В лучших традициях.

– Плевать мне на традиции. Брат, постарайся, а? – почти заискивающе повторяю я. Я уже понимаю, что несу что-то не то. Наверное, меня даже могут принять за сумасшедшего. Свихнувшегося в результате контузии. Чертова моя дефективность! Сейчас, слушая меня, невозможно поверить, что еще пару часов назад я почище волка рычал в боевом безумии, и ненависть, холодная слепая ненависть, растекаясь вокруг меня, убивала все живое. Но меня несет, я шепчу запекшимися губами: – Мы с ним вместе Луну-пятую брали. Он живой полезнее. Он мой командир. Помоги ему, а, брат? Что хочешь для тебя сделаю.

– Забери от меня кровь, – сипит сзади Имберт. – Ему нужнее.

– И мою тоже. И мою… – несется со всех сторон. Оказывается, нас внимательно слушают.

Капрал недоуменно оглядывается. Потом замечает мой шеврон. Выражение его лица меняется.