Игорь Подгурский – Т-34 — истребитель гархов (страница 54)

Синий диск послал прощальный луч и утонул за зубчатым краем кратера. Ночью великий Каррагон видел все в черно-желтом цвете. Миррах, старшая из жен, утверждает, что она сама, как и все взрослые самки, видит ночью так же, как и днем. Каррагон всегда делал вид, что не слышит этих вздорных бабьих речей. Скорее всего, она пыталась вызвать к себе интерес супруга. Вечная ревность и желание быть первой. Скучная история без начала и конца.

— Да, могучий Каррагон, история эта и мне отравляла жизнь. Впрочем, теперь это позади, что толку моим женам от такого супруга? Я теперь вижу только твои контуры, и то с трудом, — препротивный голосок, почти писк исходил из тщедушного тела, казненного не далее чем сегодня перед закатом. Тело было целехонько, хотя до сих пор перемазано черной поганой кровью. Теперь тело сидело напротив Каррагона на любимом камне Арфана, бесстрашно скалилось и вело разговор на древнем гархском наречии. — Так что забирай себе моих жен, мне теперь много не надо. Мне и клигута за один присест не съесть, хватит одной передней лапки, мать моя Ирсуф!

Каррагон окаменел. Мать моя Ирсуф! Так говорил только один гарх во вселенной!

— Вот, Каррагон, теперь уж вряд ли силой померяемся. — Изжелта-черный человек понурился. — Я слышу, Миррах идет сюда. Не пускай ее.

Маленькая рука человека цепко ухватила вяленую лопатку клигута, и маленькие зубы принялись проворно откусывать кусочек за кусочком. Лицевые мешки человека, набитые откушенной пищей, зашевелились в такт жевательным движениям, и Каррагон почувствовал, что еще немного, и съеденный поминальный ужин придется отрыгнуть на радость марангам.

В узкий проход между булыжной стеной и гладкой поверхностью кратера начала протискиваться Миррах, старшая из жен. Человечек сделал страшное лицо, и Каррагон как во сне шагнул и закрыл жующего уродца своим телом. Миррах стала жаловаться с порога на дерзкую Амбр, молодую вдову Арфана — дерзка не по годам, какими она вырастит своих трех сыновей, если уже сейчас…

Каррагон не стал слушать жалоб и стенаний Миррах. В голове его и без того гудели разные мысли, и он коротко ответил:

— Что же, если ты так считаешь, то завтра я ее возьму сюда на ночь. На перевоспитание.

Уязвить сильнее было невозможно, и Миррах, бормоча о том, что погорячилась и что не стоит гневаться, и что она сама готова уединиться с Каррагоном и подвергнуться воспитанию за поспешные выводы и плохое отношение к вдовам, а им, вдовам, сейчас ох, как нелегко, поспешно исчезла с глаз повелителя, кляня себя за отсутствие выдержки и хитрости. У той, молодой, было на что посмотреть, и надо быть последней дурой, чтобы самой толкнуть эту развратную самку Каррагону «на воспитание». А все эти пустые трещотки Рроха и Крила, вечно они своим бесконечным верещанием подстрекают старшую жену к нелепым поступкам. Больше она не поведется никогда! Миррах поспешно удалилась.

Человек издавал квакающие звуки, запрокинув голову.

— Это я теперь так смеюсь, Каррагон, — пропищал человек. Он насытился и был настроен благодушно. — У тебя нет соли? Это просто невозможно есть. Ах, да… Скажи мне, Каррагон, как я могу доказать тебе очевидное, мать моя Ирсуф? Это я, твой брат Арфан. Младший сын великого Аррагона и благородной Ирсуф.

У Каррагона все плыло перед глазами, он совсем плохо соображал и почти ничего не видел своим ночным зрением, одни только желтые пятна мелькали в черно-лиловой круговерти.

Едва рассеялся густой туман, в который Арфан погрузился после того, как палка человека плюнула в него громом и болью, Арфан осознал, что он не один. Затем пришла боль. Чужими слабыми руками Арфан вложил свои чужие внутренности в разрез. Стало тепло, боль прошла. Второй тоже был доволен. Он что-то напевал и совершенно не мешал Арфану, а потом даже начал давать дельные советы. Он сказал отправляться к Каррагону и все рассказать.

— Вот здесь. — Арфан показал на голову. — Я чувствую его здесь. И здесь, но слабее. — Арфан показал на грудь.

Утром Каррагон показался великому клану и велел его не беспокоить. Арфан зажал в зубах обглоданную лопаточную кость и лег на спину, а Каррагон еще раз полоснул когтем по человеческому животу. Арфан беззвучно кричал выпученными глазами, пока Каррагон искал сердце. Он нашел его невредимым, охватившим раздваивающуюся трубку, в которой пульсировала новая кровь его брата. Арфан сжал руками края раны и потребовал еды.

Не успела Синяя звезда подняться и до половины, как Арфан был целехонек. Но это было еще не все. Он стал умнее Каррагона во столько раз, что не хватило бы когтей на всех лапах главы рода.

— Меня ни в коем случае нельзя показывать остальным. Ты никогда не оправдаешься — ты трогал тело убийцы после казни, и этим воспользуются наши недруги из низших, жаждущие наших охотничьих угодий и наших жен. Кстати, присмотрись к Амбр. Рекомендую, — новое лицо Арфана исказила похотливая ухмылка. — Если ее легонько разогреть, она выделывает такие чудеса, мать моя Ирсуф! Не зря же она принесла мне трех наследников, когда все остальные дарят не более одного. Присмотрись, присмотрись! Мне совсем не жалко! А для меня придется подобрать тайное жилье и поймать подходящих самочек. Наверное, там, где меня убили, их окажется предостаточно. Что-то мне подсказывает, что в этих уродливых людях — наше великое будущее, мой брат и повелитель…

Сколько лет с тех пор ушло в черный песок? Была жестокая битва с низкородными гархами, и все было именно так, как сказал Арфан. Гархи высшей касты не только выстояли, но и разогнали низкородных по их гнездам и охотничьим угодьям, откуда те смели показаться только в дни уплаты податей, да в годовщину коронации Арфана Великого.

Арфан никогда не упускал из вида главной цели гархов. Механизм трансформации был разработан им лично до мелочей и составлял главную тайну высшей касты. Гархи, прошедшие трансформацию, выслеживали нужного человека, заманивали в ловушку, опаивали, связывали и вспарывали живот ровно настолько, чтобы крошечная пульсирующая сущность гарха беспрепятственно вошла в новое тело. Она сама находила дорогу к тому единственному месту в кровеносном русле, где приживалась с неизменным успехом. Гарх получал новое тело, и оно становилось практически неразрушимым, чем не могли похвастаться по отдельности ни гарх, ни человек. Затягивались страшные раны, восстанавливались утраченные конечности, а ум, сообразительность и храбрость освобождались от страха умереть. Личность человека становилась второй, ведомой, воспринимаясь гархом как внутренний голос, и с удовольствием применяла свои знания и навыки на общее благо нового организма. Благо определял гарх, и этот порядок воспринимался человеком как должное и никогда не ставился под сомнение. Более того, человек оставался доволен поворотом своей судьбы и никогда не пенял личности гарха за первоначальное насилие. Коричневые драконы тоже не жалели, что им пришлось расстаться с мощными телами и несокрушимой броней, данной им при рождении. Ну, жалели, конечно, но только чуть-чуть, первое время…

Здесь, на Земле, в теле русского офицера Серапионова, Каррагон впервые почувствовал неладное. Иногда Каррагону казалось, что он близок к пониманию проблемы, но нужные слова и образы ускользали от него. Серапионов тоже ощущал, что для беспокойства Каррагона есть основания, но определить их затруднялся. Тем более, борьба за перекрестки отнимала все время без остатка. Войну следовало использовать с максимальной эффективностью. Кому война, кому мать родна, усмехался Серапионов. Каррагон радостно смеялся. Русский язык ему нравился больше остальных, хотя Арсен Михайлович умел разговаривать даже по-испански.

— Доктор Нильсен, ваша станция! Город Пассау! — Проводник был особенно предупредителен и любезен: седой датчанин оказался прекрасным специалистом и снял зубную боль, мучившую пожилого железнодорожника вторые сутки кряду.

Вагон медленно двигался вдоль перрона, и взгляд Каррагона останавливался то на тумбе с плакатами, то на лице пожилого полицейского в шлеме, то на громоздкой урне у фонарного столба. Когда движение прекратилось, Каррагон взял с багажной полки саквояж и шляпу, пожелал проводнику счастливо оставаться и вышел в вокзальную суету. Вдоль путей задувал неласковый резкий ветер, и Серапионов, развлекаясь, заметил, что теплая генеральская папаха пришлась бы здесь совершенно кстати, в отличие от унылой шляпы, купленной в Копенгагене.

Как фрау Болен ни напрягала свой феноменальный слух, из кабинета Вальтера не доносилось ни звука. По особняку метались бодрые выкрики Гитлера, произносившего очередное радиообращение. Фрау Болен морщилась, но убавить звук «Телефункена» не решалась.

Благодаря своему тонкому слуху и проницательности экономка всегда была в курсе дел покойных родителей Вальтера. Матильда Краус души не чаяла в своей верной и умной служанке, не догадываясь, что безмятежному течению своего брака с богатым фабрикантом и ловеласом Альфредом Краусом была обязана исключительно фрау Болен. Пожилая строгая фрау в роговых очках устраняла любые поводы для семейных ссор, умудряясь незаметно перевести разговоры в безопасное русло и отказать визитерам-сплетникам. Промышленник Альфред Краус погиб вместе с супругой в авиационной катастрофе во время избирательной кампании 1933 года, и трагедия семьи стала одним из многих событий, приблизивших победу НСДАП. С той поры, согласно завещанию Альфреда Крауса, фрау Болен была единственным опекуном Вальтера. Она заботилась о мальчишке со страстью волчицы, вскормившей Ромула и Рема, выпуская его из-под жесточайшей опеки только на непременные для юноши сборы Гитлерюгенд, а затем на службу в СС. Мальчик должен был стать настоящим немцем, и он стал им. Огромное наследство ничуть не испортило Вальтера, он не купился иллюзорной властью денег и воспринимал их спокойно. Фрау Болен сделала для наследника Краусов все, что было в ее силах, при этом настойчиво сохраняя и подчеркивая дистанцию между прислугой и господином, женщиной и мужчиной. С годами все лишние слуги были уволены. Так фрау Болен чувствовала себя спокойнее — контролировать посторонних в доме было уже трудно. Частые переезды офицера приучили домохозяйку нанимать приходящих работников: горничных, уборщиц, полотеров и садовников. Так выходило и дешевле — фрау Болен не считала себя вправе разбрасываться деньгами Вальтера и экономила на всем, кроме статуса питомца.