Игорь Подгурский – Инквизитор Красной Армии. Патронов на Руси хватит на всех! (страница 17)

Уничтожить переправу приказано командованием армии. А штабс-капитан не надеялся, что Волков выполнит приказ добросовестно. Полетает, нарезая круги на безопасной высоте, и вернется как ни в чем не бывало. Не нашел или заплутал. Попробуй проверь, «Спад» — одноместный самолет. Это и стало причиной вызова Акима.

Поручик и до этого не отличался смелостью. Небо не звало и не манило его к себе. Не раз бывало: его «Спад» готов к полету, а он выйдет на взлетную полосу, поднимет над головой носовой платок и, если тот шевельнется, радостно скажет:

— Ветер силен. Не полечу.

Скажет и уйдет.

Начальник штаба зеленел от бешенства, но ничего поделать не мог. Поручик ходил в любимчиках у командира. Подполковник когда-то успел послужить с его отцом в Петрограде и отзывался о нем с придыханием как о блестящем офицере с высокой штабной культурой. Волков-старший готовил бумаги на доклад без единой помарки…

— А с Райхертом вообще беда приключилась, — продолжил штабс-капитан.

— Сбили? — выпалил Аким. Настроение и так скверное, а тут еще беда приключилась.

— Подбили, — вздохнул штабс-капитан. — С наблюдательного пункта доложили: Райхерта подбили на немецкой территории. Он перетянул через линию вражеских окопов. Но до наших недотянул. Спланировал на нейтралку. Сел на проволочные заграждения перед нашими окопами. Артиллеристы не растерялись, поставили заградительный огонь. Под огневой завесой пластуны вытащили нашего бедолагу. Райхерт цел, только сильно заикаться начал, ничего внятно объяснить по телефону не смог. Я только понял, что при посадке шасси сломались, — было видно, что штабс-капитан за многословием пытается скрыть волнение. — На наблюдательном пункте у пехотинцев, похоже, поэт сидит. Вы только представьте, батенька, как он доложил. Аэроплан, словно подбитая птица, опустив крылья, повис на проволоке. Какова метафора?

Прапорщик пожал равнодушно плечами. Что тут сказать. Никакие образные сравнения не волновали. Главное — Райхерт цел, а самолет? Да хрен с ним, с самолетом. Заберем «Спад» у Волкова, все равно не летает.

— Из штаба армии пообещали, что истребители Четвертого авиаотряда будут патрулировать в нашей зоне ответственности. Небо наши от чужих прикроют. Держись повыше, и все будет нормально. Зенитки не достанут. Кстати, вы знаете немецкий? — огорошил прапорщика Буслаев.

— Немного латынь, — осторожно ответил Аким. Начштаба умел ставить людей в тупик неожиданными вопросами. — Мы что, пленного взяли? Если он латынь знает, то смогу спросить, кто правил Римом. Учил в гимназии. Твердая четверка, — в голосе прапорщика прорезались горделивые нотки. — Поверьте, с моим учителем это немало. Еще тот зануда был.

— Верю, но это не совсем то, — начштаба потер подбородок. — Есть одна задумка. До или после, неважно, бомбометания, хорошо бы сбросить вымпел. Пусть германцы знают, кто у них в тылу шурует.

Поплавкова осенило:

— Сейчас дежурит по отряду прапорщик Денисов. Когда мы отмечали тезоименитство его высочества, — Аким замялся. Тогда Денисов смешал разведенный спирт с клубничным вареньем, объявив красную жидкость с плавающими в ней раздавленными ягодами коктейлем «Шасси в воздух». — У нас еще патефон сломался. Так вот, он пел Лили Марлен на немецком. Наверное, знает.

— Предположим, патефон не сломался, а его разбил поручик Гаравский, когда собрался с ним ехать в полковой лазарет к медичкам, — поправил его штабс-капитан. Он не любил неточностей и предпочитал называть вещи своими именами. — Помню. Я тогда на следующий день запретил полеты, чтобы вы в воздухе лбами не столкнулись. Слышал вашу песню. Душевно поете. Значит, говоришь, Денисов. Голос хороший, а вот слуха нет. Хороший летчик. Выше всех похвал. Вот только форму носить не умеет. — Без всякого перехода начштаба громко рявкнул: — Дежурный, ко мне!

Глотка у начштаба была луженая. Настоящий командирский голос. В полуоткрытую дверь просунулась голова дежурного:

— Вызывали, господин штабс-капитан? У меня на проводе корректировщики.

Прапорщик Денисов был верен себе. Портупея скособочена, пряжка где-то на боку. Шлейка, пропущенная под погоном на правом плече, перекручена.

— Подождут, — отмахнулся начштаба. — Зайдите, батенька. Говорят, вы немецкий знаете? Песни на нем поете. Самородок вы наш.

Дежурный по штабу улыбнулся.

— Есть такое дело. Немного, — он незаметно показал Акиму кулак.

— Не надо скромничать, — серьезно сказал Буслаев, — и знаки нехорошие показывать товарищу по оружию тоже не надо. Так что с немецким?

— Учил в университете.

— Долго?

— Отчислили со второго курса, в самом конце второго семестра.

— То, что надо, — начштаба радостно потер руки. Было непонятно: он радуется, что того отчислили или что он знает немецкий. — Просто чудно! — Не надо смущаться, как красна девица. В авиации грамотные люди до зарезу нужны, — Буслаев показал, как нужны, проведя ребром ладони по горлу. — Садитесь, батенька, на мое место. — Он встал из-за стола. Подошел к поручику и поправил портупею.

Перед молодым человеком на столешницу лег вымпел — треугольный кусок белой ткани со свинцовым грузом на конце.

— Надо написать какую-нибудь гадость про Вильгельма. Да позабористее, чтобы проняло и надолго запомнилось. Сможете, голубчик?

— Это судьба… — поручик облизнул вмиг пересохшие губы. — Меня со студенческой скамьи вышибли за то, что написал ругательство на доске в лекционной аудитории на перемене. Я не успел закончить фразу, что это Васька из второй группы, э-э… скотина эдакая. Профессор не поверил. Решил, что это про него. За это меня и отчислили. Давно мечтал повторить.

— Судьба, — эхом повторил Аким.

— Что хоть написали, лингвист вы наш? — неподдельно заинтересовался начштаба. — Переведите.

— Простите, не могу. Язык не поворачивается сказать вслух, — Денисов густо покраснел. — Могу написать.

— Тогда пишите, — штабс-капитан сунул летчику в руку синий химический карандаш.

Недоучившийся студент начал старательно выводить буквы на белом полотне. От усердия даже язык высунул. Фуражку сдвинул на затылок, чтобы не сползала на глаза. Он старательно выводил острые буквы готического шрифта. Слова складывались в длинные предложения. Похоже, Денисов поскромничал про ругательство, адресованное неизвестному Васе. Текст послания не уместился на одной стороне вымпела. Военлет расписался. Буквы становились меньше, текст изощреннее. О его содержании можно было лишь догадываться. Если уж профессора, закаленного постоянным общением со студентами, проняло, то уж немцам точно мало не покажется.

— Второй вымпел дать? — озаботился штабс-капитан.

— Не надо. Я уже закончил, — Денисов отложил карандаш.

— Молодец, — начштаба сунул вымпел Поплавкову. — Не забудь сбросить.

— Господин штабс-капитан, когда война закончится… — Денисов запнулся, — как вы думаете, когда мы победим, меня возьмут обратно в университет?

— Даже не сомневайтесь, батенька. Я лично напишу на вас ходатайство к ректору. А для верности подпишем у командующего армией. В этом деле нам поможет командир отряда. Мне он точно не откажет. Я умею убеждать. Правильно, Поплавков?

Прапорщик кивнул. Что да, то да, умеет убеждать.

— Ничего уточнить не хотите, господин прапорщик?

— А надо? — Поплавков по лицу начштаба догадался, что тот что-то недоговаривает.

— Батенька, надо будет сделать небольшой крюк до переправы. Совсем небольшой.

— Куда? — прапорщик следил взглядом за Буслаевым. Он не сел обратно за стол, заваленный картами и бумагами. Офицер широко шагал по кабинету, меряя шагами расстояние от стены до стены.

— Соседи из двенадцатого корпуса слезно попросили снять вторую линию немецких окопов. Фотографии первой линии есть, а второй нет. Им сегодня наступать. Желательно с минимальной высоты. Представляешь, как ты подразнишь немчуру. Сначала фотосъемка, потом переправа. Вернешься из полета — проси что хочешь!

— Новый самолет! — неожиданно для себя выпалил Аким. Он сам не успел подумать, а слова уже слетели с губ. Очередная выходка подсознания.

Начальник штаба наигранно сурово погрозил пальцем:

— Я же сказал, проси что хочешь. Про невозможное я ничего не говорил.

Офицеры попрощались. Штабс-капитан тряхнул Поплавкову руку на прощание и вернулся за стол. Проще самому слетать на боевое задание, чем разобраться в ворохе документов, скопившихся в папке с надписью «На доклад».

Когда прапорщики Поплавков и Денисов вышли из кабинета, начальник штаба тяжело вздохнул. Он хорошо понимал, что сейчас творится в душе у прапорщика. Все планы, которые строят военные в действующей армии, — всего лишь теория. А что будет на практике, остается только догадываться, уповая на благоприятный исход дела. Ему не раз приходилось отправлять подчиненных военлетов на трудные задания. Не все вернулись из полета целыми и невредимыми на родной аэродром.

Третьего дня он лично объяснил полетное задание по авиаразведке двоим прапорщикам. «Слушаюсь», — коротко ответили летчик Зеленов и летчик-наблюдатель Кондратьев. Откозыряли и ушли. Больше он их не видел живыми.

Они даже не долетели до линии фронта. Стал давать перебои мотор. Зеленов начал планировать к земле. При посадке самолет клюнул носом. Удар о землю, скапотировал, перевернулся несколько раз и превратился в груду обломков, перевитую проволокой и тросами. Летчик и наблюдатель погибли сразу. Тела офицеров были так изуродованы, что Зеленова и Кондратьева с трудом опознали. Военлетов хоронили в закрытых гробах. Дожить до конца войны — такой шанс выпадает не каждому. Жизнь диктует свои правила игры.