Игорь Петров – Свисс хаус, или В начале месяца августа (страница 29)
Обычно она использовала свой горловой диалект с разбросанными тут и там, словно осколки стекла, галлицизмами, но сейчас что-то заставило ее перейти на ганноверский говор. С момента их последнего разговора прошло сколько времени? Андреас не мог сказать точно, но с тех пор черты лица Эмили стали еще более хрупкими, она вся сжалась, словно возраст забрал у нее почти всю ее человеческую плоть. Андреас видел фотографии Эмили в юности, на фоне обрывистых скал и серых вершин, поверх которых кто-то вывел на фотобумаге жестким почерком «Доломиты». У нее круглое лицо, веселые ямочки на щеках и кудрявые волосы цвета спелой соломы. В молодости Эмили выглядела очень привлекательно.
Затем в памяти у Андреаса всплыла еще одна фотография: приземистый дом с плоской крышей в Пасадене, лиственницы у въезда на участок, выложенные белым булыжником контуры грядок перед окнами, часть аккуратного газона пожелтела от жары. Какой же автомобиль стоял у ворот в гараж? Кажется, это был «Плимут», очень старый и неуклюжий. Эти фотографии Эмили аккуратно вклеила в альбом с бархатной обложкой, каждая страница альбома скрывалась под хрустящей папиросной бумагой. Зачем она показывала ему эти фотографии? Скорее всего, эта была демонстрация патрицианского презрения к человеку «не того круга», наглым образом затащившего в постель ее внучку.
В графине налит бузинный сироп напрямую от производителя, фермерского хозяйства под Санкт-Галленом. Сахара и лимонной кислоты в нем меньше, чем обычно, поэтому и вкус у него куда более отчетливый, круглый. Сироп при желании можно разбавить минеральной водой. Эмили медленно протягивает Андреасу большой лист текстурной бумаги с рисунком коровы, выполненным цветными карандашами! Рога коровы украшены венком из неизвестных цветов, но, скорее всего, Эмили сама придумала эти цветы, так же, как она сама придумала и эту корову с боками, украшенными пестрыми пятнами, с невероятными синими глазами и с тяжелым розовым выменем. Сегодня ночью она мне приснилась, и, чтобы не забыть ее, а особенно глаза, я начала рисовать. Так и есть, придумала!
Эта корова, конечно же, не похожа на тех, что пасутся тут, совсем рядом, но мне показалось, что дело совершенно не в этом. Эмили замолкает, снова погрузившись в себя. По самым последним данным, уточненным в результате открытия новых архивных данных, Советский Союз потерял во Второй мировой войне шесть миллионов своих граждан, говорит Эмили. Андреас не знает, что ей ответить. Он держит в руках рисунок коровы. Чтобы потянуть время, он кладет его поверх разбросанных по садовому столу книг, наливает себе бузинного сиропа, выпивает приторную жидкость и ставит стаканчик обратно на серебряный поднос. Шесть миллионов – это вся Швейцария, даже больше.
Нужно читать Льва Толстого, говорит она, тогда нам откроется вся жертвенная глубина загадочной славянской души. Андреас украдкой смотрит на часы. Эмили берет лежащий перед ней альбом с иллюстрациями и протягивает его Андреасу. Ее руки, когда-то полные и сильные, теперь едва ли не просвечивают насквозь. Это каталог работ Ганса Якоба Оэри, говорит Эмили, и в ее голосе звучит гордость удачливого коллекционера. Родился в городе Кибург, кантон Цюрих, в знатной семье. Закончив трехлетнее образование в городе Винтертур у Йохана Каспара Кустера, художника по обоям, он отправился в Париж, где поступил в знаменитую «Эколе де Бью-Ар». Французские слова Эмили всегда произносит с удовольствием, изящно артикулируя, она уверена, что говорит по-французски даже лучше самих французов. В Париже Ганс Оэри живет в нужде, поэтому он решает отправиться в Москву.
Всего в России он пробыл без малого восемь лет в качестве портретиста и учителя рисования. Голос Эмили звучит ровно, создается впечатление, что она не говорит, а считывает заранее написанный текст. Когда войска Наполеона вошли в Москву, швейцарский художник стал свидетелем исторического пожара. В огне погибли более десяти тысяч раненых и больных русских солдат, оставленных в городе. Эмили смотрит на Андреаса, словно преподаватель, принимающий экзамен. Многие обвиняли московского градоначальника Фёдора Ростопчина, который, к тому же, выпустил из тюрем сотни преступников, тут же занявшихся грабежами, но на самом деле основная тяжесть вины лежит на самом Наполеоне. Он первым напал, потому русские и сожгли свой город.
Эмили забирает у Андреаса альбом, перелистывает несколько страниц и, ткнув пальцем в большую, на разворот, репродукцию, возвращает обратно. Вот! Картина выполнена в красных, розовых и серых тонах, гуашь на бумаге. На переднем плане мельтешит пестрая толпа, в самой гуще которой можно различить всадников и даже одну лошадь, запряженную телегой. В перспективе, как следовало из подробной аннотации, размещенной под репродукцией, возвышалась «Башня Христа Спасителя», а перспектива к ней, образованная двумя рядами горящих особняков светло-розового оттенка, называлась, как это опять же следовало из аннотации, улицей Николая Чудотворца, архиепископа Мир Ликийских. Особняки, в основном двух- и трехэтажные, были уже в полуразрушенном состоянии, окна зияли черными провалами, и из каждого из них закручивался серой спиралью дым.
Церковь на левом краю картины, наверное, тоже горела, потому что из ее фасадных ворот валил дым, только не спирально закрученный, а образующий растрепанные космы. Люди на ней уже успели привыкнуть к катастрофе, происходящей вокруг, даже не предполагая, что еще немного, и стены окружающих домов рухнут им прямо на головы. Похожее чувство Андреас испытал недавно от просмотра в интернете видеороликов, запечатлевших цунами в Японии: там почти до самого конца никто не верил в смертельную опасность, настолько слабыми и неубедительными казались первые признаки наступавшего Апокалипсиса.
Уехать из Москвы Оэри вынудил любовный скандал, точнее, мезальянс, связь между людьми, по роду своему и положению не предназначенными друг для друга. Эмили замолкает, и Андреас опять осознает, что она просто искренне презирает его. Затем Ганс Оэри переезжает в Казань, где живет пять лет, пользуясь покровительством Михаила Николаевича Мусина-Пушкина, военного и общественного деятеля. В тысяча восемьсот семнадцатом году Ганс Оэри возвращается в Цюрих, становится активным членом местного «Общества Художников», создает серию рисунков, на которых запечатлевает аутентичные исторические костюмы и одежды разных эпох, создав «Энциклопедию костюма». Эмили забирает у Андреаса альбом. Картины Оэри кажутся Андреасу куда борее реалистичнее фотоснимков, которые делает Анна-Мари. И кошмарнее! Он еще раз украдкой смотрит на часы – время тянется бесконечно, ему больше нечего здесь делать, но встать просто так и уйти он не может.
Выпитый бузинный сироп оставил во рту неприятное послевкусие. Андреас с удовольствием выпил бы простой пахнущей снегом воды из-под крана. И главное теперь ничем не выдать своего разочарования. Как об этом пел Стинг? Джентльмен никогда не будет носиться, сломя голову, он всегда предпочитает спокойный и уверенный шаг. И не забыть трость, верную опору. Нужно сохранять спокойствие и ни на что не реагировать. Все это время нужно просто списать как потерянное совершенно бездарным образом. Пойдем, я хочу кое-что показать тебе, сказала Эмили, неожиданно легко, без видимых усилий поднявшись с удобного садового дивана. Став почти прозрачной, она все еще обладала необычно сильной энергетикой.
Через гостиную они опять вышли к красной смерти на стене, после чего Эмили начала подниматься на первый этаж. Она уверенно переставляла ноги со ступеньки на ступеньку, под брюками у Эмили почти не осталось тела! Она таяла буквально на глазах, и в какой-то момент он даже ощутил жалость, но потом Андреас одернул себя. Мне смеются в лицо и даже не считают нужным вести диалог на равных! Что я делаю в особняке, набитом антиквариатом так, что пришлось даже заключать договор с полицией, которая раз в два часа посылает на эту улицу патрульную машину? Глаза быстро привыкли к прохладному сумраку. Эмили остановилась на площадке первого этажа и достала из кармана брюк небольшую связку ключей. Почему связка не звенела, когда Эмили шла по лестнице?
На какое-то мгновение Андреас представил себе, что сейчас Эмили откроет левую дверь и за ней он увидит Анну-Мари. Все сразу же встанет на свои места, проведенное здесь время не будет потерянным, и станет ясно, что молчание Эмили означало проявление истинных деликатности и такта. Эмили позвенела ключами, выбрала один из них и открыла дверь на другую, правую, половину. За дверью пахло деревом, бумагой, воском. Одним движением Эмили нашла выключатель, под потолком вспыхнул старинный светильник – висящий на цепях выкованный из темного металла обруч и пять стилизованных факелов с вкрученными в них лампочками.
Дом изнутри казался куда более вместительным и просторным, чем можно было подумать, глядя на него снаружи. Вдоль белых стен в коридоре расставлены пара стульев с гнутыми ножками и пестрой обивкой, столик под зеркальцем, нелепо выглядящая вешалка в стиле технократического минимализма. Рядом на стене довольно много места занимала крупная картина, укрытая стеклом. Андреас слышал ее историю по меньшей мере уже раз десять, поэтому он знал, что речь идет о панорамном изображении битвы при Муртене, что, скорее всего, картина была написана в начале семнадцатого века во Фрибуре и что приобретена она была в цюрихском антикварном салоне за сумму, точные размеры которой Эмили сообщать каждый раз, разумеется, отказывалась.