Игорь Патанин – Медвежий угол (страница 3)
А в реальности кровь продолжала растекаться по кафелю. Собаки выли надрывно, отчаянно. Телефон разрывался – Андрей звонил поздравить с наступающим.
Где-то в городе застряла в пробке скорая помощь. Фельдшер смотрел на часы, считал вызовы.
И время шло. Капля за каплей. Удар за ударом.
Тик-так. Тик-так.
Время, которого почти не осталось.
Глава 1: «Нежеланный»
Людмила сидела в коридоре женской консультации. Деревянная скамейка, отполированная тысячами таких же женщин, скрипела при каждом движении. Стены были выкрашены в тот особенный больничный зелёный – бледный, как первая трава из-под снега, который почему-то считался успокаивающим. На самом деле от него только сильнее мутило – или это давал о себе знать токсикоз.
Четвёртая беременность. В двадцать восемь лет – возраст, когда другие женщины только начинают задумываться о втором ребёнке. Но после всего пережитого Людмила чувствовала себя на все сорок. Морщинки в уголках глаз, седая прядь, которую она тщательно прятала под платком. Снова этот металлический привкус во рту, снова тяжесть внизу живота, снова страх – липкий, холодный, проникающий под кожу.
Две девочки лежат на кладбище под одинаковыми белыми надгробиями. Первую звали Светланой – она умерла от онкологии, не дожив до трёх лет. Крошечная, невесомая к концу жизни, как птенец. Мария прожила чуть дольше. Саркома лёгкого. Людмила до сих пор винит себя и врачей – в роддоме медсестра выронила девочку из рук, ребёнок упал на кафельный пол. Главврач уверял, что всё в порядке, просто испуг. Потом говорили, что саркома не может быть последствием падения, но она не верила. Может быть, если бы сразу всё как следует проверили…
Сколько же этих «если бы» она перебрала за последние годы.
Третья Светлана – названная в честь первой, несмотря на причитания родственников: «Нельзя давать имя умершего ребенка живому!» – единственная выжившая. Людмила тогда стояла на своем, сжав кулаки: «Это мое материнское право». Сейчас Свете четыре года, она бойкая, шумная, живая. А теперь – четвертый. Непрошеный, нежданный, пугающий.
– Людмила Николаевна Ткаченко? Проходите.
Врач – женщина лет пятидесяти с усталым лицом человека, который слишком много повидал. Седые волосы собраны в тугой пучок, на халате – бурое пятно от йода. Таких пациенток у неё десятки – молодых женщин, уже переживших потерю ребёнка и боящихся снова рожать.
– Ну что, решились? – голос бесстрастный, профессиональный.
– Да. Я не могу… Не справлюсь. – слова даются с трудом, застревают в горле как рыбьи кости.
Муж, Николай, вчера долго уговаривал. Не кричал – не в его характере подымать голос. Сидел рядом на продавленном диване, гладил по голове, перебирая пряди волос: «Люда, я понимаю твой страх. Но может, именно этот ребенок…» Не договорил, но она поняла – может, выживет. Может, будет не как те двое.
Ему тридцать восемь, на десять лет старше. Работает в Чолпон-Атинском рыбхозе, следит за нерестом османа и чебака. После смерти девочек стал брать её с собой в экспедиции – оформил егерем, чтобы не сидела дома одна, не сходила с ума от воспоминаний. В походах легче – некогда думать о плохом. Нужно готовить на костре для всей группы, кипятить воду, следить, чтобы угли не погасли. Простые действия, которые отвлекают от сложных мыслей.
– Срок восемь недель, – врач заполняла карточку, скрипя казенной ручкой. Чернила расплывались на дешевой бумаге. – Направление выпишу. Завтра с утра, натощак. Паспорт не забудьте. И… простыню чистую принесите, у нас не хватает.
Людмила кивнула. В животе что-то кольнуло – резко, неожиданно. То ли нервы натянулись как струны, то ли…
– Что-то не так? – врач подняла глаза от бумаг, привычно оценивающий взгляд.
– Нет, все… нормально.
Но было не нормально. Внутри росло странное чувство – не материнская любовь, нет. После двух маленьких гробов сердце обросло коркой, как старая рана. Света – да, Свету любила до безумия, до боли в груди. Но заводить еще одного ребенка, чтобы потом стоять на кладбище под дождем, бросать горсть земли на крышку гроба?
Домой шла пешком. Нет, денег на автобус было не жалко, просто нужно было продышаться, привести мысли в порядок. Февральский воздух был колючим, сухим. Снег под ногами скрипел, как несмазанные петли.
Теперь они жили во Фрунзе, в квартире брата Людмилы. Тот уехал в Россию, оставив им трешку, которую семья получила после расселения ветхого жилья. После Чолпон-Аты, где воздух пах рыбой и озерной водой, город казался чужим – слишком много людей, машин, суеты. Но работа есть работа. Теперь Николай трудится в институте, пишет научные статьи о рыбах Иссык-Куля, делает иллюстрации – рисует удивительно точно, до каждой чешуйки. По вечерам он ещё и чучела мастерит – давнее увлечение таксидермией приносит дополнительный доход.
Дома пусто и гулко. Света в садике до вечера, Николай в библиотеке – собирает материалы для новой статьи об эндемиках Иссык-Куля. Села на кухне на табуретку с провалившимся сиденьем, положила руки на живот. Под пальцами – ничего особенного, обычная плоть. Восемь недель. Говорят, на этом сроке у эмбриона уже бьется сердце. Уже формируются пальчики. Уже маленький человек, а не просто «плодное яйцо», как пишут в медицинских справочниках.
Вспомнила Машеньку. Когда в роддоме небрежно бросили: «Немного уронили при приёме, но всё хорошо, не волнуйтесь», – она поверила. Молодая была, наивная. Думала, врачи знают, что делают. А потом… Шесть лет надежд и страхов. Каждый кашель – паника. При каждом повышении температуры – «а вдруг это оно?» И в конце – снова больница, снова белые халаты, снова дежурная фраза: «Мы сделали всё, что могли, примите наши соболезнования».
А теперь четвёртый. Мальчик или девочка? Здоровый или… Нет, не думать об этом. Завтра всё закончится. Пятнадцать минут под наркозом. Быстро, почти безболезненно – так сказала врач. И жизнь пойдёт дальше. Без страхов каждую ночь, без замирания сердца при каждом детском плаче, без ещё одной маленькой могилки на кладбище.
Николай пришёл поздно, с охапкой книг. От него пахло табаком и типографской краской. Он сел рядом, обнял ее и прижал к себе:
– Ну что?
– Завтра пойду. Утром.
– Люда…
– Коля, мы же всё решили. Я не переживу, если снова… – голос сорвался, слёзы потекли сами собой.
Поужинали молча. Гречневая каша комом стояла в горле. Света щебетала о садике, о подружке Алёнке, о том, что скоро Восьмое марта и они учат стишок для мам. Родители переглядывались поверх её головы – два заговорщика, хранящие страшную тайну.
Ночью не спалось. Матрас казался жёстким, как доска, подушка – неудобной. Николай тоже не спал – было слышно, как он ворочается и вздыхает. Старые пружины кровати жалобно скрипели. А Людмила лежала на спине, смотрела в потолок, где в углу темнело пятно от протечки, и думала.
О чем думают женщины в такие ночи? О несделанном выборе, который уже почти сделан. О непрожитых жизнях детей, которых больше нет. О том ребенке, которому не суждено родиться – какие у него были бы глаза? Мамины карие или папины серые? Был бы он тихоней или сорванцом?
В животе снова кольнуло. Сильнее, чем днем. Резко, требовательно. Будто кто-то изнутри толкался локтями, протестовал против приговора. Глупости, конечно – на восьмой неделе шевелений не бывает, любой врач скажет. Просто нервы, газы, спазм кишечника.
Но боль была другой. Живой. Яростной.
Утро пришло слишком быстро. Серое, неприветливое, с мокрым снегом за окном. Николай встал рано, сварил кофе – крепкий, горький:
– Поехали вместе. Я тебя отвезу и подожду.
– Не надо. Я сама.
– Люда, не упрямься…
– Сама, Коля. Это… это мое решение. Мне и отвечать.
Света проснулась, прибежала на кухню в пижаме с зайчиками:
– Мам, ты куда так рано?
– К врачу, доченька. Здоровье проверить.
– А почему ты плачешь?
– Не плачу, солнышко. Просто не выспалась. Иди, папа тебе кашу сварит.
Одевалась медленно, словно оттягивая неизбежное. Паспорт в сумочку – документ с фотографией трехлетней давности. Деньги – на такси обратно, вдруг станет плохо и не сможет идти. Направление от врача – казенная бумажка, решающая судьбу. Простыня, как велели – выстиранная, выглаженная, пахнущая хозяйственным мылом. Всё готово.
На остановке долго ждала автобус. Рядом стояла бабушка с внуком – мальчиком лет пяти, вихрастым, с ссадиной на носу. Дёргал бабушку за рукав, тараторил без умолку:
– Баб, а баб, а почему снег грязный? А почему небо такое низкое? А почему тётя грустная?
Последний вопрос – про неё. Бабушка шикнула на внука и виновато улыбнулась. Людмила отвернулась. Она смотрела на мальчишку и думала об умерших дочерях. Если бы они выжили, если бы болезнь отступила… Маше было бы сейчас примерно столько же, она бы тоже ходила в детский сад. Первой Свете – девять. Сколько бы они задавали вопросов, сколько бы «почему» звучало в доме. За эти годы накопилось столько «если бы», что хватило бы на целую другую жизнь.
Больница встретила запахом хлорки, карболки и тем особым больничным страхом, который въедается в стены. В приёмном покое – очередь. Женщины разного возраста, но с одинаково потухшими глазами. У каждой своя история, свои причины. Молодая студентка, наверное, залетела от первой любви. Женщина за сорок – небось муж пьёт, куда ещё одного. Совсем девчонка, лет шестнадцати, – мать привела, сидит рядом с каменным лицом.