Игорь Патанин – Исповедальная петля (страница 2)
– Хельга, – повторил он, пробуя имя на вкус. – Мы… мы были близки?
Ковалев колебался, и это промедление сказало Михаилу больше, чем любые слова.
– Да, – наконец признал он. – У вас завязались отношения во время подготовки к экспедиции. Она приезжала в Москву, вы встречались в Копенгагене на конференции. Казалось, что это серьезно.
Серьезно. Значит, он любил ее. И потерял не только память, но и любимую женщину. Но где она сейчас? Почему не навещает его?
– Дмитрий Анатольевич, – голос Михаила дрожал, – что с ними? Почему никто не приходит меня навестить?
Ковалев опустил голову, и в наступившей тишине Михаил услышал только тиканье настенных часов и далекий гул больничной жизни за стенами палаты.
– Миша… – Ковалев поднял глаза, и в них Михаил увидел боль. – Они все погибли. Произошел несчастный случай. Отравление ядовитыми грибами, которые по ошибке приняли за съедобные. Ты единственный выжил, но тебя нашли в коме в заброшенной церкви.
Мир вокруг Михаила закачался, потемнел по краям. Анна, с которой он дружил со студенческих времен, всегда веселая, полная энтузиазма. Томас, с которым он обменивался письмами, обсуждая тонкости средневековой культуры. Эрик, серьезный норвежец с энциклопедическими знаниями. И Хельга… Хельга, которую он любил.
Все мертвы.
А он даже не помнит их последних дней.
– Я… – голос сорвался, – я их убил?
– Нет! – Ковалев схватил его за руку. – Нет, Миша, это был несчастный случай. Грибы в северных лесах иногда трудно различить. Даже опытные грибники ошибаются. Ты не виноват.
Но внутри Михаила уже поселилось чувство вины, тяжелое и холодное, как камень в груди. Он был руководителем экспедиции. Он был ответственен за безопасность команды. И теперь все они лежат в земле, а он сидит в больничной палате и не может вспомнить даже их лица.
– Хочу увидеть материалы экспедиции, – сказал он твердо. – Фотографии, записи, отчеты. Все, что осталось. Может быть, это поможет восстановить память.
– Миша, не стоит себя мучить…
– Мне нужно знать, что произошло. – Михаил попытался приподняться, преодолевая слабость. – Я должен понять, как это случилось. Они доверились мне, а я… я подвел их.
Ковалев долго смотрел на него, и в его глазах боролись разные чувства. Наконец он кивнул.
– Хорошо. Но сначала ты должен восстановиться. Врачи говорят, что тебе потребуется реабилитация, физиотерапия. А потом… потом мы поговорим обо всем. Я покажу тебе все материалы, которые удалось сохранить.
– Удалось сохранить? – Михаил насторожился. – А что не удалось?
– Многое пропало в тот день. Полевые дневники, часть фотографий, образцы. Норвежская полиция провела расследование, но… – Ковалев пожал плечами. – Они признали это несчастным случаем и закрыли дело.
После ухода Ковалева Михаил долго лежал в темноте, слушая ночные звуки больницы: приглушенные голоса дежурного персонала, скрип каталок, стук капель за окном. За стеклом мигали огни Москвы, и где-то там, в этом огромном городе, шла обычная жизнь. Люди работали, любили, строили планы на будущее. А он лежал в больничной постели, как человек, выброшенный из потока времени.
Хельга. Он закрыл глаза и попытался вспомнить ее лицо, но видел только размытые очертания. Зато отчетливо чувствовал боль в груди – физическую, острую, словно кто-то вонзил в сердце нож и медленно поворачивал лезвие.
Медсестра принесла ужин – больничную еду без вкуса и запаха, но есть все равно не хотелось. Михаил попросил принести ему блокнот и ручку. Может быть, если записать все, что он помнит, фрагменты сложатся в целую картину.
Он остановился, глядя на строчки. Что-то в этой сухой формулировке казалось неправильным. Не ложным – но неполным, словно за официальными словами пряталось что-то важное, что он никак не мог уловить.
Он был знаком с ними много лет. С Беловой они были дружны еще со студенческих времен, она специализировалась на средневековой архитектуре. Томас Вейн – американский антрополог из Йеля, с которым он переписывался несколько лет. Доктор Эрик Ларсен из Университета Осло, историк религий. И…
Хельга Андерсен. Он написал ее имя еще раз, медленно выводя каждую букву. Почему при мысли о ней в груди вспыхивала такая боль? Что было между ними? И почему, пытаясь вспомнить ее, он видел не солнечные волосы и серые глаза, а что-то совсем другое – темноту, мерцание свечей, страх?
Михаил отложил ручку и закрыл глаза. В голове билась одна-единственная мысль: "Нужно вспомнить правду."
Он еще не знал, что правда окажется страшнее самых жутких кошмаров.
За окном шел апрельский дождь, и его монотонный стук сливался с ритмом капельницы. Михаил провалился в беспокойный сон, полный обрывков образов: заснеженные горы, древние камни, покрытые рунами, лица людей, которых он не мог разглядеть. И сквозь все это – голос, зовущий его по имени. Женский голос, полный отчаяния и боли.
Голос Хельги.
Глава 2
Улики против забвения
Михаил проснулся от звука шагов в коридоре больницы. Тяжелые, размеренные шаги, которые останавливались у каждой палаты, словно кто-то проверял номера. Он повернул голову к окну – за стеклом моросил мелкий дождь, превращающий апрельскую Москву в серую акварель.
Шаги остановились у его двери.
Стук был коротким, официальным. Не так стучат врачи или медсестры – у них стук более мягкий, заботливый. Этот звучал как предупреждение.
– Войдите, – сказал Михаил, садясь на кровати.
Дверь открылась, и в палату вошли двое мужчин в темных костюмах. Первый – высокий блондин, на вид около сорока. Его прямая осанка и уверенная походка сразу выдавали в нём человека из силовых структур. Второй – помладше, коренастый, с записной книжкой в руках.
– Михаил Петрович Гросс? – спросил блондин, показывая удостоверение. – Инспектор Ларс Эриксен, полиция Тромсё. А это мой коллега, констебль Хансен. Мы приехали задать вам несколько вопросов.
Сердце Михаила пропустило удар. Полиция. Из Норвегии. Он смутно помнил, что кто-то говорил о необходимости дать показания, но думал, что это формальность. По тону Эриксена было ясно – это не формальность.
– Конечно, – ответил он, горло пересохло. – Хотя я уже говорил доктору Волкову, что почти ничего не помню о последних днях экспедиции.
Эриксен придвинул стул и сел напротив кровати. Констебль остался стоять у двери – классическая полицейская тактика, отрезающая пути к отступлению.
– Мы понимаем, что у вас амнезия, – сказал Эриксен, открывая планшет с документами. – Но нам нужно обсудить некоторые… обстоятельства.
– Какие обстоятельства?
Инспектор достал несколько фотографий и разложил их на прикроватном столике. Михаил узнал лица своих друзей, но это были не те веселые снимки из семейных альбомов, которые показывал ему Ковалев. Это были фотографии с места происшествия.
Анна лежала в лесу между соснами, глаза закрыты, лицо восковое. Томас – у какого-то озера, одежда мокрая. Эрик – в церкви, неестественно вывернутая шея. И Хельга…
Михаил отвернулся, чувствуя, как желудок сжимается.
– Зачем вы мне это показываете?
– Потому что вы были найдены в том же подземелье, что и мисс Андерсен, – ответил Эриксен спокойно. – В состоянии глубокой комы, с ее кровью на одежде.
– Я… что? – Михаил резко повернулся к инспектору. – Какая кровь?
– Ваша куртка, рубашка, руки. Везде следы крови Хельги Андерсен. – Эриксен говорил ровным тоном, но глаза внимательно изучали реакцию Михаила. – А также частицы кожи под вашими ногтями, принадлежащие всем четырем жертвам.
Мир качнулся. Михаил схватился за край кровати, чувствуя, как реальность расползается по швам.
– Это невозможно. Я не… я никого не…
– Кроме того, – продолжал Эриксен, словно не слыша его возражений, – ваши отпечатки пальцев найдены на личных вещах всех погибших. И что особенно интересно – вы единственный, кто остался жив.
Констебль Хансен впервые заговорил:
– В криминалистике это называется "синдром последнего выжившего". Часто встречается в делах о множественных убийствах.
Михаил смотрел на них, не в силах поверить в происходящее. Еще вчера он думал, что жертва трагического несчастного случая. А теперь его обвиняют в…
– Вы считаете меня убийцей? – голос сорвался на последнем слове.
– Мы рассматриваем все возможные версии, – ответил Эриксен дипломатично. – Но факты говорят сами за себя. Четыре человека мертвы, а пятый найден в коме рядом с последней жертвой, покрытый ее кровью.
– Но у меня амнезия! Я ничего не помню!
– Амнезия может быть как результатом травмы, так и психологической защитной реакцией, – заметил Хансен. – Сознание блокирует воспоминания о травматических событиях. Особенно если человек сам стал их причиной.
Михаил закрыл глаза, пытаясь вспомнить хоть что-то из той ночи. Но в памяти по-прежнему были белые пятна. Только одна картина возникала перед глазами – они сидели у костра возле церкви, обсуждали планы на следующий день. Хельга смеялась над какой-то шуткой Анны. Все были живы, здоровы, полны энтузиазма.