igor parhomyuk – Дети Арога (страница 26)

Оказался английский след. До сих пор идутразборки.

Я почувствовал, как вены на висках пульсируют.

— Слушай, Серж... ты так витиевато всё обрисовал. Но ответь на один вопрос: почему я не могу быть с ней? Почему ты, ваш отец, этот Рон — все лезете в её жизнь, как будто она кукла? Ты сам сказал — она ожила. Благодаря мне. Так почему нет?!

— Потому что ты, чёрт возьми, не наш! — взорвался он. — Не из рода! Не из крови! Не из системы! И потому что всё это — больше, чем любовь, чем страсть, чем твоя обида или её счастье! Тут — кровь. Власть. Престол. И если ты её возьмёшь — ты бросишь вызов всем! Всем кланам. И тебе не дадут дожить до утра. Потому что это уже политика, а не чувства. И ты для всех — ошибка! Вирус..

— Мальчики, что случилось? — раздался знакомый голос.

Мы резко обернулись. Возле мерса стояла Элька.

На фоне серого снега и скукоженных улиц она выглядела как ожившая обложка журнал. Где она была , понятно на первой странице.

— Вы что, ссоритесь? — спросила она, с любопытством глядя на нас, приподняв бровь.

— Нет, что ты, просто воздухом дышим. Иди к нам, — крикнул Серж с лёгкой натужной улыбкой.

Но я встал. Не стал ждать. Пошёл к ней сам — ужасно хотелось ее обнять.

— Всё нормально. Куда вы пропали? — спросила она, чуть склонив голову, заглядывая мне за плечо.

— Да всё хорошо. Как ты нас нашла? — спросил я, пытаясь держаться ровно и не тянут руки.

— Наши девочки ехали мимо и видели, как вы разговариваете. Дискотека тут за углом— сказала она, словно оправдываясь.

Я смотрел на неё. Сердце замирало. Какая же красивая.

Не просто красивая — какая-то вся... настоящая.

Шубка, припорошенная снегом, щёчки — розовые, словно акварель, волосы распущены, вьются легко — ветер играет, как ребёнок.

Шапки, конечно, нет. Не её стиль. Свободная. Теплая. Сильная и моя.

Я непроизвольно улыбнулся.

И вот он — сидящий справа на моём плече — красный, скрипучий, ехидный. Он заявил с привычной ехидцой:

— Ещё не твоя.

Но голос у него был какой-то неуверенный. Видать, тоже сидел, умилялся.

А белый, левый, молчал. Даже не вздыхал. Он просто смотрел. Или даже бился в экстазе от такой красоты.

— Знаешь, ты мне очень нравишься, — прошептал я, не выдержав.

Она чуть вздрогнула. В её взгляде на секунду промелькнуло что-то... испуганное? Тёплое? Или это мне показалось?

Она перевела взгляд на Сержа, всё ещё сидевшего на скамейке, и грустно улыбнулась.

— Что, рассказал про Террика? — догадалась она, взгляд её стал чуть тяжелее.

Я неопределённо пожал плечами.

— Глупый он. Террик — это одно, а ты — совсем другое. То было... детство.

— Давай не будем сейчас об этом, — перебил её я. Не хотелось опять ворошить. Сейчас не время, не место.

— Пошли на дискотеку.

Серж махнул нам рукой, мол, идите, я догоню. Мы с Элькой пошли вдоль улицы, на которую лег снежный туман. Через поворот уже пульсировал свет — дискотека встретила нас оглушительным трансом. Сверкали прожектора, лучи лазеров резали полумрак зала, как ножи скальпелем. Огромный зал был набит под завязку — тела двигались в такт, как единый организм, волной, сбиваясь, врезаясь друг в друга.

Бросив свою белую шубку в гардеробе, Элька, будто выпущенная пружина, скользнула на танцпол к своим девчонкам. А я остался у стойки бара, наблюдая. Любуясь. И не только танцем. Танцевать она действительно умела. В её пластике было всё: энергия, женственность, сила, независимость, уязвимость — всё в одном. Даже здесь, среди ревущей толпы, она была центром. Не только шашкой махать умеет, подумал я и ухмыльнулся и это все чтомне в головулезет? . И да, она была самая красивая.Как-то глубже, правильнее. Волосы чуть растрёпаны, как после ветра, глаза тёмные, будто хранили в себе какую-то вселенную, в которой хотелось потеряться. Фигура — идеальный баланс: ни грамма фальши, всё её, настоящее.

Я поймал себя на том, что не могу оторвать взгляд. Меня тянуло к ней, как магнитом. Мимо прошли две девицы — узкие юбки, острые каблуки, запах дешёвого парфюма и попытка в глазах "уведи меня прямо сейчас". Одна, ближняя, бросила мне подмигивание. Я скривил лицо, махнул рукой — проходите, барышни, не заслоняйте мне свет. Я тут солнцем любуюсь. Они обиженно фыркнули и, покачивая бёдрами, отчалили. Элька это заметила — нахмурила брови. Было в этом что-то милое, почти по-детски ревнивое.

Транс неожиданно стих. Ди-джей поставил медленную композицию. Волна разошлась. Я вышел на танцпол, нашёл её взглядом. Она будто ждала. Я протянул руку, она вложила свою. Притянул её к себе. Хрупкая. Едва доставала мне до плеча. Талия — как будто создана для того, чтобы я держал её обеими руками. Запах — её парфюм, перемешанный с её же кожей, волосами, танцем — кружил голову.

Мне вдруг захотелось крикнуть в этот мир: спасибо, муты! Спасибо, черт возьми, за нападение, за страх, за холод, за всё то дерьмо, которое выбросило меня сюда, на ту стоянку. Спасибо всем ошибкам, потерям, предательствам, всем пинкам, что я получал двадцать девять лет подряд — потому что всё это стоило одного этого мига. Этого момента, когда самая красивая женщина в мире доверчиво прижимается ко мне, будто я — единственное, что у неё осталось.

Словно почувствовав мой порыв, Элька подняла голову. Глаза — в глаза. Без слов. Там было всё. Ответ. Тоска. Нежность. И страх. Потому что такие моменты не вечны. Потому что слишком хорошо, чтобы не исчезнуть.

И, конечно, как будто кто-то срежиссировал, в зал снова врубили транс — дикий, рвущий. Элька отпрянула, потянула меня за руку, прочь из этого ревущего ада. И я пошёл. Как будто и не было танца. Как будто нас и не было.

Но я запомнил. До мурашек.

— Не нравится мне сегодня транс, — морщится Элька, словно от кислого. — Сплошной бум-бум. Пошли в бар, может, там люди остались.

Бар оказался почти пустым — именно так, как хотелось. Те, кто пришёл сюда, выбирали не шум, а возможность говорить. Мы взяли по бокалу шампанского и устроились в углу.

— Часто сюда ходишь? — спросил я.

— Раньше — да, — пожала плечами она, как будто вопрос не имеет значения.

Я сделал лицо, будто всё понимаю. Она усмехнулась.

— Не надо. Ты не понимаешь. Террик не любил такие места. Он вообще был за закрытость. За клановость. Минимум контактов.

— А ты?

— А я — наоборот. Люблю людей. Город. Слова. Я ведь и пошла на журналистику, чтобы быть в этом потоке. Общения, движения. Слушать и говорить.

— Но как ты это совмещаешь? Учёбу и походы, — удивился я.

— Можно договориться. Всегда можно доздать, — спокойно сказала она, сделав глоток. — Жизнь — штука гибкая, если ты не строишь из неё казарму.

— А я думал, вас кроме походов ничего не интересует.

— Старших — да. У них всё как по уставу. Но мы хотим другого. Хотим встречаться, учиться, рожать не в палатках, а в роддомах. Жить, понимаешь?

— Пахнет бунтом, — усмехнулся я. — Что-то гниёт в Датском королевстве.

— Ага. Гниёт. Только это уже не королевство. Это — застой.

— То есть ты хочешь просто… быть женщиной?

— Я завидую им. Простым. Тем, кто варит кашу. Ждёт мужа. Ходит с коляской в парке. Ездит с детьми к морю. И чтобы был маникюр. — Она показала коротко обрезанные ногти. — А не это...

Я смотрел на неё, и понимал: Она. Женщина. Та, чьи мечты проще всего, и потому — настоящие.

Маслоу был прав. Закрываешь голод, жажду, тепло — и сразу ищешь, кому принадлежать. Не властвовать — принадлежать. Быть рядом. Быть любимой.

— Ты завидуешь, потому что у тебя этого нет, — сказал я. — Это эффект желания. Но там не всё так гладко. Ты не знаешь, что за этой жизнью.

Я наклонился вперёд:

— Если представить, что у тебя нет богатого отца… Твоему мужу придётся пахать по двенадцать часов в день. И это — в лучшем случае. Если вы не в Москве, то в провинции — огороды, закатки. Своё хозяйство, грядки, дачи.

Я сделал паузу и спросил:

— Ты огурцы солить умеешь?

Она помотала головой.

— Научишься. Родишь пятерых. Сидеть будешь дома. Поправишься. Он — тоже. Живот от твоих плюшек. Борщей. Всё как ты мечтаешь.

Не знаю почему, но я стал раздражён. Может, от вина, может, от себя самого. Выпил всё до дна. Кисло.

Она молча отставила бокал. Встала.

Вот и всё, подумал я. Перегнул. Сейчас уйдёт. И будет права. Кто захочет быть с таким придурком?

Но она подошла. И села мне на колени.

Обняла за плечи. Прижалась.

— Дурачок. Ты сам себе нарисовал страшные картины. Повесил на стены. И боишься. А там, за ними, — простая жизнь. Тёплая, настоящая. Без надрыва. Без страха. Я всё понимаю. Я не избалованная. И не наивная. И ты мне нравишься, даже колючий. А ты колючий, потому что не с той женщиной был. Она — не виновата. Просто — не твоя.

Она провела рукой по моим волосам.

— А теперь, пожалуйста, принеси мне шампанское. Моё ты выпил. Ёжик.

Я встал и побрел ошарашенный к бару. Люди, клянусь, эта девчонка — ведьма. Меня так быстро ещё никто не успокаивал. Как всегда, возле бара — толпа, пришлось лезть по головам. Вернувшись к столику, я увидел... Да ладно, опять! Двое попугаев. На этот раз — опять полублатные. Ну, понятно — не кофейня, дискотека. Присев за столик, что-то тарахтели Эльке на ухо. Решив быть воспитанным и не желая ломать романтический настрой, я поставил бокал с шампанским возле Эльки, а другой, держа в руке, вежливо — прошу заметить, вежливо — спросил: