Игорь Орлов – Веселие Руси. XX век. Градус новейшей российской истории. От «пьяного бюджета» до «сухого закона» (страница 64)
В этой атмосфере становилось невозможным и сколько-нибудь научное исследование вопроса: при опросах граждане не давали столь откровенных ответов относительно выпивки, как в 1920-е годы. Искажала действительность и статистика, сообщая заведомо заниженные цифры любых антисоциальных проявлений[645].
В деревне государственная водка, кажется, все же восторжествовала над крестьянским самогоном. При колхозной системе и больших планах государственных поставок зерна в 1930-е годы изготавливать спиртное в домашних условиях стало значительно труднее. Некоторые историки полагают, что, по всей видимости, самогоноварение сошло на нет. Судить об этом можно по редким упоминаниям как в архивных, так и в опубликованных источниках (но кто бы позволил сообщать о таких фактах, особенно в печати?). Кроме того, в деревне стало меньше мест, где можно было выпить вне собственной избы, так как большинство кабаков, являвшихся частными предприятиями, были закрыты[646].
Поворот к установлению в стране тоталитарного режима вызывал в начале 1930-х годов оппозицию в самой партии. Программа «Союза марксистов-ленинцев» М.И. Рютина специально призывала товарищей по партии выступить «за уничтожение позорного сталинского пьяного бюджета и спаивания рабочих и трудящихся масс». Особую опасность диктатуры оппоненты Сталина видели в деморализации самой партии, члены которой «превращаются просто в мещан и обывателей, другие – погружаются в непробудное пьянство, третьи начинают развратничать и т. д.»[647] Подобные протесты уже не могли повернуть события вспять, официальная пропаганда утверждала новый курс «алкогольных мероприятий».
Строительство «нового быта» в 1920-1930-е годы проходило на старом фундаменте питейной политики. Какие только кавалерийские атаки не предпринимали некоторые большевики-идеалисты на «алкогольный пережиток» царских времен, но все они разбивались о народные традиции и привычки. Пить продолжали и на лавочке перед избой, созерцая уходящую за горизонт деревенскую дорогу, и в городских общежитиях новых пролетариев, заполняя чоканьем кружек тоскливый промежуток между звучными гудками заводов и фабрик, пили и за красными стенами московского Кремля, оживляя зеленым стеклом и игристым вином напряженные будни государственной службы. Отказываться от столь доходной статьи бюджета в период начала великих строек коммунизма представлялось нерациональным. Поэтому, к обоюдной радости партийной элиты и рядовых тружеников, сорок градусов продолжали согревать советских людей в холода воцарившегося сталинского «слова и дела».
Глава 9
Наркомовские сто граммов: водка в окопах
Алкоголь и Великая Отечественная война – тема сложная, деликатная и в чем-то «неудобная». Коллективная память нашего общества о войне определяется не только реальными знаниями и рациональными представлениями об этом трагическом и одновременно героическом периоде истории. Вокруг войны сложилась устойчивая мифология, которая во многом и формирует взгляды и мнения большинства современных людей. В структуре мифов и символов военной эпохи есть место массовому героизму, боевой стойкости и высокому моральному облику советского человека, но в нее плохо вписываются такие «низкие» проблемы, как алкоголь и пьянство, преступность и девиантное поведение. Да и нечастые в экстремальных обстоятельствах простые радости обычного человека: встречи с друзьями, радость от умеренной выпивки и еды, от общения с противоположным полом – выглядят необычайно далекими от традиционных представлений о суровой военной поре.
Давно подмечено, что в периоды величайших испытаний возникает огромная психологическая напряженность, картина мира искажается в сторону утопизма. Военная мифология начала создаваться уже тогда, непосредственно в годы противостояния с фашистской Германией: сама война и вдобавок официальная пропаганда усиленно продуцировали новые мифы, на которые была столь богата советская история. Они отчасти заслоняли и замещали предыдущие фундаментальные мифы, например о Гражданской войне и коллективизации. Среди господствовавших представлений о человеке на войне совсем невелика роль бытовой практики бойца на фронте и работника в тылу. Проза военной жизни, далеко не всегда героическая, уходила все дальше и дальше на периферию общественного сознания. Мифы являли собой противоречивое сочетание правды и вымысла, реальной повседневной героики, пропущенной сквозь призму официальной пропаганды, и идеологической символики сталинского СССР.
Примерно в таком же виде представления о войне были переданы последующим поколениям. Между тем сейчас мы начинаем вспоминать, что у войны имелись и иные, непривычные и менее героические, но не менее важные символы. Так, современный скульптор Эрнст Неизвестный объявил о замысле создания памятника русской водке, который предполагается установить в городе Угличе, известном своим музеем 40-градусного напитка. Тем самым признается тот бесспорный факт, что некоторые факты из истории самого знаменитого и популярного в мире русского продукта заслуживают монументального увековечения.
К числу наиболее ярких и значимых фактов относятся, в частности, знаменитые «наркомовские сто граммов» времен Великой Отечественной войны. Вводимые в исследовательский оборот ранее недоступные архивные документы, свидетельства и воспоминания участников войны и работников тыла говорят о том, что алкоголь занимал весьма большое место в военной повседневности, а «наркомовские граммы» сыграли свою роль в обеспечении победы над гитлеровской Германией. Впрочем, воспевая хвалу водке в качестве «секретного оружия» СССР в войне, мы рискуем сотворить еще один миф, на сей раз «продвинутый» и новейший: о пресловутых 100 граммах, равноценных по боевой мощи «катюшам», знаменитым советским танкам и авиации времен Второй мировой и Великой Отечественной. В действительности, как мы увидим ниже, алкоголь не только помогал, но и мешал в войне, не только способствовал победе, но и создавал острые проблемы. Традиционные спутники – пьянство и преступность – и в военную эпоху шли бок о бок.
Кроме того, проблему исторической роли водки в тот период нельзя рассматривать в отрыве от наиболее важных вопросов военных будней, жизни советских людей на фронте и в тылу – во всех ее проявлениях, в высоком и низком, в повседневном героизме и повседневной же борьбе за физическое выживание. Люди на войне проявлялись по-разному, да и выживали тоже неодинаково. Социальная история войны, если стремиться освободить ее от тенденциозности и стереотипов, крайне сложна и порой неожиданна. Столь же неоднородной выглядит картина массового сознания и общественных настроений военной поры. Для нас важно определить, когда, на каком этапе происходят качественные изменения и водка становится надежным и постоянно действующим стимулом «к труду и обороне», а также массовым средством снятия чудовищного стресса и психологического напряжения в экстремальных обстоятельствах. Можно утверждать, что такие тенденции проявлялись еще до 1941 года.
Есть мнение, что к концу тридцатых годов, т. е. ко времени, непосредственно предшествующему началу войны, в советском обществе сформировались взгляды на норму и аномалию в потреблении спиртных напитков[648]. Власти в сталинском СССР, а за ними и все советское общество в целом, на уровне массового сознания, считали социально сомнительным отклонением как абсолютную трезвость, так и алкоголизм. Проблема оказалась политизированной: государство одновременно и боролось с пьянством, обвиняя «злоупотребляющую» молодежь, например, в «пособничестве троцкистско-зиновьевской банде», но при этом и утверждало в качестве нормы традицию «красивого пития», что выражалось в рекламных призывах «Пейте советское шампанское» или «Покупайте коньяк в гастрономе». Возродившиеся в середине 1930-х годов рестораны пользовались любовью тех, кто мог себе позволить «шикарную жизнь». В частности, знаменитая «Прага» рекламировала в московской вечерней газете свою «первоклассную кухню» («ежедневно блины, расстегаи, пельмени»), цыганских певиц и «танцы среди публики со световыми эффектами»[649]. Разумеется, горячительные напитки в столь красивом антураже лились рекой. «Вожди», включая главного из них, благосклонно относились к внешним проявлениям нормализации быта. Одним из ее знаковых проявлений должно было стать социалистическое «культурное питие». Например, в 1936 году Сталин, по свидетельству Микояна, был весьма недоволен тем, что стахановцы не получают достаточного количества шампанского.
Впрочем, как и во все времена, «несознательное» население даже в суровую сталинскую эпоху, когда идеологически несанкционированное, «неправильное» пьянство могло стать источником серьезных неприятностей, желало пить не только и не столько шампанское, но и все, что гарантированно давало необходимый эффект. Кроме того, в советском обществе рубежа 1930-1940-х годов находилось сравнительно немного людей, которые в экономическом отношении могли поддерживать культивируемую традицию красивого и идеологически выдержанного употребления алкоголя. Большинство склонялось к неумеренному потреблению низкокачественных напитков.