Игорь Орлов – Веселие Руси. XX век. Градус новейшей российской истории. От «пьяного бюджета» до «сухого закона» (страница 41)

Если в качестве основного критерия брать количество участников, их активность и непосредственный интерес, то следует признать, что главные события Октября разворачивались вовсе не на пресловутых телеграфных, телефонных станциях, не на вокзалах и даже не в анфиладах Зимнего дворца. Наибольшие скопления и энтузиазм революционно-демократических масс были отмечены у богатых винных погребов, сохранившихся в столице с довоенных времен. Заурядными, укоренившимися в быт красной столицы стали сцены осады и разгрома винных хранилищ тысячными толпами солдат, рабочих и простых обывателей, опустошенных и возмущенных долголетним воздержанием и жаждой. Ничто не могло противостоять этой стихии: ни специальные агитаторы, ни воинские команды, которые сами присоединялись к погромщикам, и те с удвоенной энергией разбивали погреба.

Для советской власти наступил самый критический момент за все время переворота. По улицам бродили пьяные банды, терроризируя население стрельбой. Г. Соломон писал о тех днях, что стал свидетелем подлинной растерянности, царившей в Смольном. Ленин был бледен и нервная судорога подергивала его лицо: «Эти мерзавцы… утопят в вине всю революцию! – говорил он, – мы уже дали распоряжение расстреливать грабителей на месте. Но нас плохо слушаются. Вот они русские бунты!»[387].

В алкогольном пламени революция грозила сжечь себя саму, комиссары пытались поставить заслон, расстреливали штабеля бутылок и бочки из пулеметов, ходили мокрые, насквозь пропахшие букетом лучших вин. Как живописно вспоминал другой участник событий – Троцкий: «Вино стекало по каналам в Неву, пропитывая снег, пропойцы лакали прямо из канав».[388]

Погромная волна продолжалась несколько месяцев и кончи – лась лишь после того, как тем или иным путем все винные склады были уничтожены. После такого бурного начала советская власть долгое время находилась в каком-то оцепенении перед вопросом производства и потребления спиртных напитков, не решаясь ни подтвердить, ни отменить сухой закон. Только 19 декабря 1919 года вышло довольно либеральное постановление Совнаркома о запрещении производства и продажи спирта, крепких напитков и неотносящихся к напиткам спиртосодержащих веществ, которое поколебало сухой закон разрешением продажи виноградных вин и прочих напитков крепостью не выше двенадцати градусов. До этого постановления общество пребывало в двусмысленном положении, которое с одной стороны как бы поощряло граждан к выделке и потреблению горячительных напитков, а с другой – открывало простор для распорядительного творчества местных властей. Из этого периода сохранились образцы довольно убедительных распоряжений, изданных отдельными городскими и губернскими властями, которые предусматривали за самогон высшую меру наказания – расстрел.

Кремлевская власть, наученная горьким смольнинским опытом, мудро пустила дело на самотек, не разрешая, однако и твердо не возбраняя населению наслаждаться плодами обретенной свободы. Область была настолько тонка и чувствительна, что каждое бесцеремонное вмешательство грозило непредсказуемыми последствиями, ибо здесь возводились чертоги и рушились храмы. Когда правительство самарского Комитета членов Учредительного собрания в 18-м году задумало для укрепления своей социальной и финансовой базы пустить в продажу «казенку», то выказало в этом деле отсутствие у себя должной непреклонности наряду с присутствием излишней прямолинейности, уступив слабой женской силе. Как сообщал в Москву работник Наркомпрода, командированный в Самару сразу после ее падения: Мужики гонят самогонку, пьют сами и продают в город, и здесь бабы всецело на стороне коммунистов и делают великое дело, морально воздействуя на мужское население и вполне успешно. «Когда «учредиловцы» задумали пустить в продажу казенку, то бабы все как одна восстали против этого безобразия, начали на них травить своих мужей и добились своего». Мужики стали организовывать отряды и бить чехов. «Кажется, это послужило первым толчком к отступлению чехов от Самары, а не самарские рабочие, как передавали нам в Москве»[389].

Иное дело Совдепия. Ее пределы неуклонно расширялись, революционные волны достигли самых отдаленных границ бывшей империи. В чем заключалась их сила, откуда происходила энергия этого движения – вопрос принципиальный. Можно говорить о притягательности идей большевизма, можно ссылаться на его террористические методы, мы же здесь обязаны указать на первопричину по существу. Она даже не лежала на поверхности, а витала над ней и была хорошо видна из вражеских окопов. Как один колчаковский офицер писал в рапорте начальству о своей поездке на фронт в период успехов Красной армии: «Большевистская армия идет поголовно пьяная. На передовых позициях слышится отборная ругань комиссаров»[390].

Надо сказать, что с того времени, как был введен сухой закон, т. е. с начала Первой мировой войны, он стал вызывать постоянные нарекания. Началось все с того, что закон решили ввести на время мобилизации, но в итоге он был оставлен «навеки». Последствия этого решения очень ярко описывает Н.В. Савич: «Народ начал пить денатурат, несмотря на массовые случаи слепоты… В деревнях скоро начали гнать самогон, население травилось отвратительным пойлом, вредным для его здоровья и дававшем большой доход распространившемуся шинкарству. Лишенное привычного напитка население начало сперва роптать, а потом раздражаться. Энергия, привыкшая находить выход в потреблении алкоголя, должна была направляться по другому направлению. Она и вылилась в усилении того общего недовольства и раздражения низов против верхов социальной лестницы, которое так ярко проявилось в момент наступившего революционного движения»[391]. Временное правительство не отменило сухой закон, большевики тоже, впрочем, впоследствии они исправили положение и доходы от продажи спиртного составляли немалую часть советского бюджета после 1922 года.

Интересно заметить, что в 1913 году доходы от винной монополии составляли 750 млн. рублей или 22,1 % доходов бюджета[392]. Поэтому не вызывает удивления то, что от сухого закона пытались отказаться многие государственные образования, возникшие в ходе гражданской войны. Уже Каледин, рассчитывая этим улучшить финансовое положение, распорядился возобновить казенную продажу водки. На Украине таким же образом поступил гетман Скоропадский[393].

Мысли об отмене сухого закона не могли не возникнуть и на Белом Юге. 19 марта 1919 года рассматривался доклад председателя Малого присутствия Особого Совещания (деникинского правительства) о рассмотрении пивоварения и торговли виноградными и иными винами с установлением акциза и патентного сбора. По вопросу о разрешении пивоварения голоса членов Особого Совещания, при двух воздержавшихся от голосования, разделились поровну; 8 членов полагали необходимым воспретить пивоварение в виду недостатка ячменя для корма скота, другие 8 членов полагали возможным разрешить пивоварение, даже имея в виду неизбежное, в таком случае, развитие тайного пивоварения[394]. Как можно понять, последнее мнение было основано на понимании вопроса, в его российской специфике, а первое мнение исходило из экономического прагматизма и идеалистической веры во всесилие исполнительной власти. Сказывалась губительная раздвоенность белого движения в отношении важнейших вопросов перед лицом сплоченного большевистско-советского лагеря.

Деникин принял сторону тех членов Особого Совещания, которые настаивали на том, чтобы разрешить пивоварение и в резолюции начертал: «Разрешить». Но вопрос был далеко не исчерпан. 23 апреля 1919 года был вновь представлен «алкогольный» доклад председателя Малого присутствия об использовании запасов спирта для товарообмена. Постановили: решение Особого Совещания от 22 марта 1919 года об обмене спирта на хлебные продукты, признать не подлежащем пересмотру.

Известный деятель белого движения, функционер Особого Совещания, и – что не удивительно – кадет, Н.И. Астров добивался пересмотра вопроса, уже утвержденного Главнокомандующим, но его не поддержали. Тогда Астров решил обратиться к Деникину с особым мнением,[395] где он защищал свою позицию об отмене постановления. Он пытался доказывать, что за предложенные к обмену количество водки и спирта (около 60 000 ведер) сторонники этой меры рассчитывают получить до 5-ти миллионов пудов пшеницы. «На чем, однако, основан этот расчет, авторы умалчивают, – писал Астров, – строя, очевидно, свои надежды получить хлеб на распущенности и разнузданности населения».

Один из основных аргументов автора – хлеб не будут обменивать на спирт: «Хлеб берегут не для того, чтобы напиться пьяными, а в ожидании реальных ценностей нужных для деревни… Они берегут хлеб как реальную ценность, как золото, которое с охотой отдадут за мануфактуру, за железо, подковы, за сельхозорудия. Озаботиться добыть эти предметы для деревни – в этом задача государственной власти». Заканчивая рассуждения в подобном духе, Астров прибегает к последнему аргументу и говорит о безнравственности товарообмена спирта на хлеб: «Какие бы реальные выгоды эта мера не сулила, возрождение основ духа населения, возрождение нравственных основ его жизни представляют собой высшую выгоду и высшую ценность, которой власть должна дорожить превыше всего, ибо остальное приложится, как только воскреснет живая душа народа».