Игорь Орлов – Веселие Руси. XX век. Градус новейшей российской истории. От «пьяного бюджета» до «сухого закона» (страница 29)
При росте инфляции и обесценивании рубля спирт, водка и самогон становились мерилом ценности произведенной продукции или выполненных работ. Существовали таксы – роспись в литрах – на забой скота, вспашку, уборку, привоз дров, ремонт и прочее. Были существенные различия в выплатах фабричным спиртом, самогоном или так называемой «бормотухой» – самодельным вином из овощей, фруктов и ягод, которые в большом количестве, без приложения человеческих усилий, росли на огородах: яблоки, груши, сливы, крыжовник, смородина, рябина, черемуха и прочее.
Шел процесс приспособления к обстоятельствам времени, а это означало, что общественные слои искали выход, дающий возможность оставаться законопослушным гражданином и, в то же время, удовлетворять потребность в привычной наркотизации души и тела[259].
А.И. Чернецов, участник Первой мировой войны, находившийся после госпиталя «на поправке здоровья» в своем родовом имении в Орловской губернии, писал в дневнике:
«12 декабря 1916 года.
Читал весь вечер пришедшие из Москвы газеты. Газеты трехлетней давности, но более читать нечего, поэтому прохожу все «от корки до корки». Менее всех мне нравятся «Русские Ведомости»: слишком много «соплей» (как говаривал мой денщик Иван Силаев). Пишут о «просветлении» мозгов в деревне после ограничения продаж спиртного… Наивные, кто из вас бывал в русском селе, кто выезжал за московские заставы? Кто? Розенберг? Пешехонов? И прочие?
Вспоминаю, как дня два назад наведались к нам крестьяне из ближайших деревень, из Опарино, Сказино и Репьево. Пьяные настолько, что еле-еле шевелили языками. Наглые, самоуверенные, ничего не боящиеся – ни Бога, ни царя! Требовали передать им в пользование наш старый парк, якобы для «подкрепления» своего хозяйства.
Я категорически отказал, они настаивали, кто-то даже угрожал, стращая меня «красным петухом».
Я, в ответ:
– Не надо пугать, понятно!
И, не сказав больше ни слова, повернулся и ушел в дом.
На ночь зарядил все оружие, забаррикадировался в одной из комнат, предварительно приказав заколотить окна на первом этаже.
Всю ночь не спал, прислушивался к каждому шороху, но все прошло, славу Богу, тихо.
Ждал нежданных гостей и на следующую ночь, но они так и не появились…
15 декабря 1916 года.
Рискнул сам проехать в деревню Опарино, захватив два заряженных револьвера. У одного из домов заметил «старого приятеля», который требовал от меня леса. Внимательно он следил за мной, пока мои санки не скрылись из виду.
Все обошлось, домой вернулся без проблем.
В деревнях – никакого порядка. Везде пьяные морды, везде можно купить самогон, от самого дешевого до самого дорогого. Для того чтобы раздобыть деньги на выпивку, продают все, даже крыши собственных домов. Думаю, что и лес мой хотели пустить на самогонку. Еще год-два назад можно было спокойно пройтись по улицам деревень ночью, поскольку о хулиганстве даже намеков не было. Сейчас все резко изменилось: могут запросто раздеть, побить и даже заколоть. И все это – посередь белого дня.
16 декабря 1916 года.
Вчера ночью, оказывается, сожгли моих соседей Шингалевых. Всех – самого Ивана Ивановича, его жену Елизавету Андреевну, детей, 16-летнюю Софию, 12-летнюю Елену и 10летнего Николая, – жестоко убили – закололи вилами, а тела бросили в горящий дом. Трупы успели вытащить верные слуги, но… все они были уже мертвы. Парк вырубили (за ночь!) почти полностью, забили всех коров и лошадей, разбили все, что не смогли унести. Как рассказывали свидетели, все нападавшие были пьяны, и даже там – на пожарище – пили захваченный с собой самогон. Трое из нападавших замерзли, товарищи о них забыли.
18 декабря 1916 года.
В имение Шингалевых прибыла рота солдат из самого Орла (еще десятка полтора казаков и полицейских). Произведены аресты, кажется, пятерых, еще десять человек выпороли прямо там же, в деревне – нагайками.
Крестьяне близлежащих сел притихли, боятся расправы. Даже не видно ни одного пьяного. (Самогон начала изымать прибывающая полиция. После прихода солдат полиция вновь осмелела, уже не прячется по углам.)
20 декабря 1916 года.
Все вернулось «на круги своя». Вновь пьяные крестьяне, вновь везде витает сивушный запах, вновь «делегации» из близлежащих деревень с требованием «поделиться» добром, вновь бессонные ночи в ожидании незваных гостей.
22 декабря 1916 года.
Вчера, поехавши в уезд, столкнулся на дороге с группой пьяных крестьян (при двух подводах), они едва держались на ногах, меня проводили недобрым взглядом. Вернувшись домой, узнал, что кто-то все же устроил рубку в нашем саду: срублены пять прекрасных сосен, причем две из них брошены. Скорее всего, это дело рук встреченных крестьян.
24 декабря 1916 года.
Вновь запылали соседские имения, новые жертвы (впрочем, с обеих сторон, со стороны грабителей – в результате пьянки и суровой морозной погоды).
Решил: оставаться в имении небезопасно, надо уезжать в Москву. Там, быть может, дождусь вызова в полк…
3 января 1917 года.
Давно ничего не записывал, слишком много новостей, но лишь на одной остановлюсь – гибель Гришки Распутина, этого исчадия ада, российского несчастия и проклятия… Подробности его гибели неизвестны (тело нашли в воде). Быть может, будучи в Москве, смогу узнать больше.
5 января 1917 года.
Чаша моя переполнена, все, уезжаю. Последней каплей стали события сегодняшней ночи, когда меня самого чуть не пригвоздили к стене вилами. Славу Богу, что не испугался и решился дать отпор. Расстрелял пятнадцать патронов, одного завалил насмерть, троих (кажется, так) ранил (из доброго десятка или больше), мужиков, решивших полакомиться моим имением…
Пишу, уже сидя в вагоне поезда «Орел-Москва»: на большой скорости проскакивая деревни, видел все то же – недобрый, злой взгляд крестьян, пьяные проклятия и пьяную круговерть. И… свежие кресты на сельских погостах»[260].
Особенно наглядным стремление приспособиться к обстоятельствам (то есть раздобыть спиртное по низким ценам или самим его произвести) было заметно в городе, где получили широкое распространение многочисленные брошюры, в которых очень доходчиво и со знанием дела обывателю объяснялись способы изготовления спиртного из всех мыслимых ингредиентов. Гнали алкоголь из всего: из старого и забродившего варенья, дешевых конфет, из винограда и прочих подручных средств. У кого – то получалась страшная и гремучая смесь, ставшая причиной многочисленных отравлений, у других – вполне удобоваримый продукт, который молниеносно раскупался на черных рынках.
Качественные водку, коньяк и вино постепенно вытесняли суррогаты, употребление которых было небезопасно для здоровья[261].
Но последнее, как правило, мало кого останавливало. Ведь, согласно все тем же брошюрам, существовал не один десяток способов избавить алкогольный напиток от тяжелых для организма примесей. Но очистка если и была, то на первобытном уровне – все технические «насадки» прочно оседали в организме выпившего какой-либо спиртовой денатурат[262]. Резко подпрыгнул вверх показатель смертности в результате отравлений. Порой врачам ничем не удавалось помочь пострадавшим, особенно тем, кто выпивал вместо спирта… кислоту (бывало и такое).
Рынок немедленно отреагировал на рост потребления суррогатов – произошел резкий скачок производства лака и политуры. В 1915 году увеличение по сравнению с 1914-м достигало (в северо-западных регионах России) для первого вида 520 %, для второго – 1575 %, а в центральных российских губерниях соответственно – 2320 % и 2100 %.
Нечистые на руку дельцы использовали любую лазейку, стремясь обойти запреты по производству и продаже спиртного. Так, резко увеличился объем лекарственных препаратов, основу которых составлял спирт. Благо, и Совет министров не запрещал выделение спирта на медицинские нужды. А потому в аптеках скупалось все, что при потреблении вызывало даже легкое опьянение. Особым спросом пользовались лечебные лосьоны и настойки, различные болеутоляющие средства.
В Петрограде, например, только за первый год войны из 150 аптек было продано в переработанном виде 984 тысячи литров чистого спирта, что составило свыше 3 млн бутылок водки на общую сумму 6,5 млн рублей. Оборот некоторых столичных аптек по продаже настоянных на спирту капель и разных видов одеколона достигал 500 и более рублей в день. Очереди в них напоминали очереди в казенных винных лавках в мирное время[263]. Правда, после 1914 года стояние в аптеке могло окончиться трагедией – товара порой было гораздо меньше, чем желающих. Однако все старались урвать свой «кусок»: возникавшие между очередниками перебранки перерастали в драки и поножовщину, иногда с летальными исходами. Подобные случаи фиксировались особенно часто в небольших заштатных городках, в населенных пунктах с преобладанием рабочих[264].
Но даже не получив заветного пузырька какого-либо спиртосодержащего препарата, самые отчаянные головы не унывали, следуя старой русской поговорке «голь на выдумки хитра». Вожделенную жидкость можно было приобрести из-под полы на растущих как грибы толкучках или в «стационарных точках» по производству и реализации суррогатов, коими уже к концу 1915 года были переполнены российские города (особенно их рабочие окраины)[265].