Игорь Оборвалов – Космическая одисея 7 (страница 1)

Игорь Оборвалов

Космическая одисея 7

Крик за той дверью

Или история о том, как команда «Весёлой Устрицы» услышала голос, который не должен был существовать, и поняла, что некоторые двери лучше не открывать — но если уже открыл, то закрыть их можно только ценой всего, что у тебя есть

ПРОЛОГ. ЕСТЬ ДВЕРИ, КОТОРЫЕ ОТКРЫВАЮТСЯ САМИ

Космос похож на старый дом, в котором ты живёшь всю жизнь. Ты знаешь, где скрипят половицы, где дует из окон, где на стене висит кривая картина, которую ты всё собираешься поправить, но руки не доходят. Но однажды ночью ты просыпаешься от звука, которого раньше не слышал. Это не скрип, не стук, не шорох. Это голос. Тихий, далёкий, но от него стынет кровь, потому что он зовёт тебя по имени. А имени, которым он тебя называет, никто не знает. Никто, кроме тебя. И того, кто спрятан глубоко внутри, в самой тёмной комнате твоей памяти, которую ты заколотил досками и поклялся никогда не открывать.

Капитан Добряк стоял у иллюминатора и смотрел на звёзды. Они мерцали как обычно — холодные, равнодушные, как глаза человека, который видел слишком много смертей и научился не реагировать. Но сегодня в их мерцании было что-то другое. Что-то беспокойное. Как будто звёзды пытались ему что-то сказать, но не знали его языка.

— Капитан, — голос Веточки прозвучал тише обычного, как шёпот в библиотеке, где спит библиотекарь с ружьём. — Мы получили сигнал.

— От кого? — спросил он, не оборачиваясь. Он знал, что вопрос глупый. Сигналы в космосе редко бывают от тех, кого ты знаешь. Обычно они от тех, кого ты не хочешь знать.

— Не знаю, — ответила Веточка. — Он идёт не снаружи. Он идёт изнутри.

Добряк наконец повернулся. Его лицо было спокойным, как поверхность озера в безветренный день, но под этой спокойной поверхностью чувствовалось течение — быстрое, холодное, опасное.

— Что значит «изнутри»?

— Сигнал идёт из корабля, — сказала Веточка. — Из той его части, которой не существует на схемах.

— Не может быть, — сказал Костыль, высовываясь из инженерного люка. На его щеке была смазка, похожая на чёрную слезу. — Я знаю этот корабль лучше, чем свою биографию. А свою биографию я знаю плохо, потому что стараюсь не вспоминать. Но корабль — я его помню наизусть. Каждый болт. Каждую трещину. Каждую царапину, которую оставил Мохнатый, когда учился точить когти о стены.

— Мой коготь — моя гордость, — заметил Мохнатый, не открывая глаз. Кот лежал на пульте, свернувшись в идеальный круг, как бублик, который забыли съесть. — Если бы я не точил когти о стены, вы бы все ходили в лохмотьях. Мои когти — это единственное, что спасает ваш гардероб от окончательной катастрофы.

— Ты никогда не точил когти о стены, — сказал Костыль. — Ты точил их о мои ботинки.

— Ботинки — это тоже стены, — парировал кот. — Просто маленькие и пахнут хуже.

— Где источник сигнала? — спросил Добряк, перебивая их.

Веточка указала на трёхмерную схему корабля. Там, где по всем данным должен был быть пустой промежуток между трюмом номер три и отсеком жизнеобеспечения, мерцала красная точка. Она пульсировала, как сердце — ровно, ритмично, настойчиво.

— Там ничего нет, — сказал Костыль. — Я сам прокладывал там трубы. Пусто. Абсолютная пустота.

— Пустота не пульсирует, — заметил Мохнатый, открывая один глаз. — Пустота — она как отсутствие. А это — присутствие. Непонятное, необъяснимое, но настоящее. Как запах рыбы в холодильнике, который ты выключил год назад.

— Ты и из этого можешь сделать метафору про рыбу? — спросил Костыль.

— Я кот, — ответил Мохнатый. — Всё в этом мире связано с рыбой. Если тебе кажется, что что-то не связано — просто ты недостаточно голоден.

Добряк надел фуражку. Она села на место — не идеально, как всегда, но это была его кривизна, его личная неточность, которая делала его настоящим. Без этой кривизны он был бы просто капитаном. С ней — Добряком.

— Идём смотреть, — сказал он.

— Я с тобой, — сказала Веточка, вставая.

— Я тоже, — сказал Костыль, хватая разводной ключ. Ключ был его оружием, его инструментом, его способом говорить с миром. Когда слова заканчивались, Костыль стучал ключом. И мир понимал.

— Я остаюсь здесь, — сказал Мохнатый. — Кто-то должен охранять пульт. И спать. Сон — это тоже охрана. Во сне я слышу всё. Особенно звук открываемой консервной банки.

— Ты просто ленивый, — сказал Костыль.

— Я эффективный, — поправил кот. — Лень — это двигатель прогресса. Если бы коты не были ленивыми, они бы не изобрели сон.

Добряк, Веточка и Костыль пошли по коридору. Коридор был узким, как воспоминания, которые не хочешь вспоминать. Лампы мигали с частотой, которая заставляла глаза напрягаться, как будто они пытались разглядеть что-то в тумане.

— Здесь холодно, — сказала Веточка.

— Здесь всегда холодно, — ответил Добряк. — Но сегодня холоднее. Как будто кто-то открыл окно в зиму.

— В космосе нет зимы.

— В космосе есть всё, — сказал Добряк. — Просто не всё видно.

Они дошли до места. Стена была обычной — серой, металлической, с парой заклёпок, которые Костыль поставил ещё в прошлом году.

— Здесь ничего нет, — сказал Костыль, проводя рукой по стене. — Гладко. Холодно. Обычно.

— Постучи, — сказала Веточка.

Костыль постучал. Звук был глухим — не таким, как от пустоты. Таким, как от чего-то, что находится за стеной. Что-то большое. Что-то живое.

— Там что-то есть, — сказал он.

— Открывай, — сказал Добряк.

Костыль достал инструмент. Ту самую, универсальную открывашку, которую он подарил Добряку на день рождения. Инструмент загудел, засветился. Стена начала расходиться — не как дверь, как рана. Края были неровными, как будто кто-то рвал металл зубами.

За стеной была комната.

Маленькая, круглая, без окон. В центре стоял стул. На стуле сидела девочка.

ГЛАВА 1. ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ НЕ МОГЛА ЗДЕСЬ БЫТЬ

Девочке было лет десять. Волосы светлые, длинные, спутанные, как сети, в которые кто-то забыл положить рыбу. Платье грязное, в пятнах, которых не отстирать. Глаза закрыты. Руки сложены на коленях, как у куклы, которую посадили и забыли.

— Кто ты? — спросил Добряк.

Девочка открыла глаза. Они были зелёными — того оттенка, который бывает у моря перед штормом, когда вода уже не спокойна, но ещё не опасна.

— Я ждала тебя, — сказала она. Голос был тихим, как шорох листьев, но в нём слышалась сталь. Сталь, которую спрятали в мягкую обёртку, чтобы никто не догадался, что внутри — оружие. — Я ждала очень долго.

— Ты не можешь быть здесь, — сказал Костыль. — Этого места нет на схемах. Этого места вообще не существует.

— Существует, — ответила девочка. — Просто вы забыли, что оно есть. Люди забывают то, что причиняет им боль. Это называется защита. Но защита не работает вечно. Рано или поздно боль возвращается. И требует, чтобы её назвали по имени.

— Как тебя зовут? — спросила Веточка.

— У меня нет имени, — ответила девочка. — Имя дают те, кто любит. А меня никто не любил. Меня создали. Как инструмент. Как оружие. Как ключ.

— Ключ к чему?

— К двери, которую вы открыли, — девочка посмотрела на Добряка. — Ты открыл её, когда нашёл ключ своего дяди. Ты думал, что ключ открывает тайник. Но он открыл меня.

Добряк побледнел. Бледность была такой же, как у стен в этой комнате — неживой, искусственной, как будто кто-то выключил свет внутри него.

— Ты врёшь, — сказал он. — Ключ — это просто металл.

— Ключ — это память, — ответила девочка. — Память твоего дяди. Память о том, что он сделал. Он создал меня. Он создал нас. Мы — его секрет. Самый тёмный. Самый страшный. Самый постыдный.

— Что ты говоришь? — голос Добряка дрогнул. Дрожь была маленькой, как трещина в стекле, но через неё уже просачивался ветер. — Мой дядя не мог

— Твой дядя был человеком, — перебила девочка. — А люди делают ужасные вещи. Особенно когда думают, что цель оправдывает средства. Особенно когда боятся. Особенно когда любят.

— Любовь не оправдывает ужас, — сказала Веточка.

— Иногда она его требует, — ответила девочка. — Твой дядя любил тебя. Он хотел защитить тебя от «Фантома». Он думал, что если создаст оружие — самое страшное оружие во вселенной — то «Фантом» никогда не посмеет тронуть его семью. Он создал нас. Нас — девять. Девять детей, которых он вырастил в секретной лаборатории. Девять детей, которых он научил убивать. Девять детей, которых он спрятал по разным кораблям, чтобы «Фантом» не нашёл.

— Где остальные? — спросил Костыль.

— Мертвы, — ответила девочка. — Умерли. Восемь из девяти. Я осталась одна. Потому что я была самой слабой. Или самой сильной. Я не знаю. Я просто ждала.

— Чего ты ждала?

— Тебя, — она снова посмотрела на Добряка. — Я ждала, когда ты откроешь дверь. Когда ты вспомнишь. Когда ты придёшь.