Игорь Оборвалов – Космическая одисея 4 (страница 1)
Игорь Оборвалов
Космическая одисея 4
Тишина между звёзд
ПРОЛОГ. МЕСТО, ГДЕ УМИРАЮТ КРИКИ
В космосе нет звука. Капитан Добряк знал это лучше, чем формулы перехода — звуку нечему колебаться, некуда бежать. Крик застревает в горле. Взрыв танцует немым фейерверком. Даже когда «Весёлую Устрицу» прошивает насквозь, мир за бортом остаётся невозмутимо-тихим, как библиотека после закрытия.
Но внутри корабля тишина была другой. Она была тягучей, как патока, и острой, как осколок зеркала. Она застревала в рёбрах.
Добряк сидел в капитанском кресле и смотрел на экран, где медленно угасала звезда. Она умирала уже тысячу лет — сжималась, краснела, бросала в пустоту последние лучи, похожие на дрожащие пальцы старика. Ему казалось, что он видит в этом собственную душу.
— Капитан, — голос Веточки прозвучал как камешек, брошенный в стекло. — Мы получили сигнал бедствия.
— Откуда? — спросил он, не оборачиваясь.
— С астероида «Тишина». Это в трёх часах лёта.
— «Тишина» — это тюрьма, — подал голос Костыль из инженерного отсека. Он всегда говорил оттуда, будто двигатели были единственными, кто слушал его по-настоящему. — Тюрьма, где нет охраны. Только стены и пустота. Там держат тех, кто слишком опасен для обычных камер.
— И кто же посылает сигнал бедствия из тюрьмы, где нет охраны? — спросил Мохнатый.
Кот лежал на пульте, свернувшись калачиком, но глаза его были открыты. В них мерцал жёлтый свет — как два маленьких солнца, готовых взорваться.
— Тот, кому нечего терять, — ответил Добряк.
Он встал. Кресло скрипнуло, как старая совесть. Он надел фуражку — дядя говорил, что фуражка не согревает голову, но придаёт мыслям направление. Сейчас ему отчаянно нужно было направление.
— Мы не можем игнорировать сигнал бедствия, — сказал он. — Это первое правило космоса. Ты спасаешь тех, кто зовёт на помощь. Потому что однажды ты сам будешь на их месте.
— Первое правило космоса — не подписывать контракты с астероидами, которые выглядят как черепа, — возразил Мохнатый. — Но ты прав. Летим.
Он не добавил «потому что мне любопытно». Не добавил «потому что мне страшно, когда мы не движемся». Он просто уткнулся носом в лапы и замолчал. Коты умеют молчать так, что молчание становится громче сирены.
«Весёлая Устрица» развернулась и полетела к «Тишине». За иллюминаторами гасли звёзды, как спички, отсыревшие во времени.
ГЛАВА 1. АСТЕРОИД, КОТОРЫЙ ЗОВЁТСЯ «ТИШИНА»
«Тишина» не была астероидом в привычном смысле. Это был выдолбленный изнутри кусок скалы, который плавал в космосе, как гигантский гроб. Ни огней. Ни антенн. Никаких признаков жизни. Только чёрные провалы иллюминаторов, похожие на глазницы.
— Выглядит как место, куда надежды приходят умирать, — сказала Веточка.
Она не любила говорить такие вещи вслух. Обычно она держала эмоции в себе, запечатанными, как консервные банки. Но здесь, перед этой мрачной глыбой, печать дала трещину.
— Сигнал идёт из центрального блока, — доложила она, сверяясь с датчиками. — Жизненные признаки один. Один человек на всей станции.
— Или не человек, — поправил Костыль.
Он вышел из инженерного отсека, вытирая руки ветошью. На его лице была та особая усталость, которая появляется после двенадцати часов возни с двигателями, когда каждый болт кажется личным врагом. «Двигатели — как женщины, — любил говорить он. — Если не обращать на них внимания, они начинают капризничать. Если обращать слишком много — взрываются». Веточка каждый раз закатывала глаза, но никогда не спорила с мастером.
— Стыкуемся, — сказал Добряк.
Он произнёс это так, будто речь шла о парковке у супермаркета, а не о стыковке с космическим склепом. Но внутри у него всё сжималось. Страх — это не громкий крик. Страх — это когда сердце вдруг становится тяжелее, чем всё тело, и опускается куда-то в район желудка, как камень, брошенный в колодец.
Стыковочный узел зашипел. Воздух с равнодушным вздохом перетёк из корабля в станцию. Они надели скафандры — не потому, что атмосфера была опасной, а потому, что в местах вроде «Тишины» никогда не знаешь, что тебя ждёт за углом. Страх лучше встречать в доспехах, даже если доспехи сделаны из пластика и плохих воспоминаний.
— Я иду первым, — сказал Мохнатый.
— Почему? — спросил Костыль.
— Потому что я самый незаметный, — ответил кот. — И потому что если кто-то захочет выстрелить в говорящего кота, ему сначала нужно будет перестать смеяться. А за эти секунды вы успеете среагировать.
— Это странная логика, — заметила Веточка.
— Это кошачья логика, — парировал Мохнатый. — Мы выигрываем войны не силой, а абсурдом.
Он шагнул в шлюз. Остальные — за ним.
Внутри станции было темно. Не просто темно, а той особенной тьмой, которая имеет вкус и запах. Вкус ржавчины. Запах забытых обид. Стены покрывали царапины — чьи-то пальцы оставляли их, скребя по металлу, когда надежда уже умерла, а тело ещё нет. На частоте, которая использовалась для сигнала бедствия, Добряк снова и снова спрашивал по нашейному коммуникатору.
— Здесь есть живые? Я капитан корабля «Веселая устрица»! Кто здесь?
Голос ударялся о стены и разбивался на тысячу эхо. Каждое эхо звучало по-разному — одно испуганно, другое зло, третье обречённо. Будто сама станция отвечала за того, кто когда-то здесь кричал.
— Я, — раздался голос в коммуникаторе.
Тихий. Спокойный. Слишком спокойный для места, где умирают крики.
Из тени вышел человек. Он был высоким — выше Добряка на голову — и худым, как спица. Его лицо скрывала тень, но глаза горели. Горели так, будто внутри него горела звезда, которая никак не могла погаснуть.
— Меня зовут Леонард, — сказал он. — Я был начальником этой тюрьмы. А теперь я её единственный заключённый.
— Что здесь произошло? — спросила Веточка.
— Сбежали все, — ответил Леонард. — Заключённые. Охрана. Даже роботы. Остался только я. И один секрет, который они не смогли унести.
— Какой секрет?
Леонард улыбнулся. Улыбка была кривой, как трещина на стекле.
— Знаете, почему этот астероид называется «Тишина»? Потому что здесь нет звука. Вообще. Никакого. Мы построили его так, чтобы заключённые слышали только себя. Свои мысли. Свои страхи. И через какое-то время они начинали говорить с собой. А потом — с теми, кто живёт в тишине.
— Кто живёт в тишине? — спросил Мохнатый.
— Не кто, — ответил Леонард. — Что. Сущности, которые питаются эмоциями. Они не видят, не слышат, не осязают. Они только чувствуют. Страх, боль, отчаяние — их пища. И они научились призывать тех, кто может дать им эту пищу. Они призвали меня. Я стал их голосом. Их руками. Их
Он замолчал. Его глаза потухли.
— Я не хотел, — прошептал он. — Но когда тишина становится достаточно глубокой, ты перестаёшь понимать, где кончаешься ты и начинается пустота.
В этот момент стены станции зашевелились.
ГЛАВА 2. ДОБРЯК И ЕГО ТЕНЬ
Стены «Тишины» не были стенами в привычном смысле. Они были живыми. Точнее, они были мёртвыми, но населёнными теми, кто питался тишиной. И сейчас они начали выдыхать из себя тени.
Тени были похожи на людей. На тех людей, которыми их хозяева боялись стать. Тень Добряка была его отцом.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.