Игорь Николаев – Высокое Искусство (страница 41)

Тяжело вздохнув, она сунула мессер в ножны. Что ж, дуэль дуэлью, однако день только начался. Времени для завтрака уже не оставалось, но с вечера на столе ждала краюшка хлеба, завернутая в чистую тряпицу.

Собираясь, Елена сделала неприятное открытие – лямка медицинской сумы перетерлась. Старая рогожа свое отслужила и поползла такими лохмами, что сшивать бесполезно. За окном уже ходил от дома к дому трещеточник, возвещая, что уж середина рассветной стражи, кто на работу не успел, тот, считай, опоздал. Елена чертыхнулась, мешая два языка, и вытащила из-под стола «вьетнамский сундучок» с лямками. Она старалась не светить приметы старой жизни, но тут выбора не оставалось. Тащить под мышкой увесистый тючок со склянками не хотелось, мысли были заняты другими заботами. Она поколебалась: оставить меч на поясе, завернуть в тряпку или оставить дома до вечера? Решила – пусть висит. Когда-то пора начинать вести себя как фехтовальщик с каким-никаким, но все же опытом.

День выдался хорошим, не по-осеннему солнечным и теплым, почти как летом. Все это приятно контрастировало с прошлой осенью, которая наоборот, удивила даже бывалых горожан сыростью и промозглым холодом. Через тоннель под рекой Елена уже почти бежала. Часов как таковых здесь почти не было, в то же время определенный режим дня соблюдался строго, и боже упаси прийти на службу позже палачей.

На ее счастье сегодня работы почти не было, допросы перенесли на пару дней, чтобы провести какие-то следственные действия по вновь открывшимся на пытках обстоятельствам. Опоздания никто не заметил, специальных больных не оказалось. Прошел слух, что неведомо куда пропали двое тюремщиков с нижних уровней, не оставив ни единого следа, будто взяли да испарились. По тюрьме шныряли лазутчики из ночной стражи, еще какие-то личности с церами и даже стопками настоящего папируса, дороже него для письма был только пергамент, его специальным ассизом запретили для использования простолюдинами, включая купцов.

Динд все порывался что-то сказать, особенно когда заметил кригмессер на поясе у Люнны. Однако и его захватила общая круговерть, так что юноша, проходя по коридору в очередной раз, лишь бросал на молодую женщину страдальческие взгляды. Елена сегодня была не в настроении, поэтому жестоко отметила про себя, что парень смотрит как не доеная корова и вообще.

Даже обычно степенный и неторопливый монах Церкви Пантократора, что занимался духовным утешением преступных душ – имени служителя церкви Елена так и не сумела запомнить – метался как наскипидаренный. Монах и медичка особо не общались, хотя сталкивались часто, церковник входил в состав «комиссии», что констатировала смерть заключенного и отправляла тело на анатомический стол или сразу в могилу. Но в этот день бритый налысо толстяк снизошел до приветствия. Елена ответила, и ей не понравился внимательный взгляд, которым служитель мазнул по сундучку с лекарской снастью. Впрочем, это неприятное событие почти сразу забылось.

Так все и тянулось, в нервозном ожидании вечера и обещанного Чертежником поединка. Ближе к концу дневной стражи Елена поняла, что дальше терпеть этот бедлам она не в состоянии. И пошла искать мастера Квокка. Найдя же, прямо и без словесных обходов попросилась в отлучку.

- Чего? - лаконично спросил главпалач, сдвигая набок берет и косясь на меч у бедра лекарки.

- У меня бой сегодня. На мечах, - так же коротко отозвалась женщина. И тут же подумала, что на самом-то деле никто еще никого и никуда не вызвал. А может и не вызовет. Тогда получится неловко и даже проблемно. Впрочем, сказанного уже не воротишь, поэтому она приняла суровый и строгий вид бойца, который готов проститься с жизнью нынче же.

- А, - качнул головой палач с видом человека, который все сразу понял. - Давно пора.

- Э-э-э... - проговорила женщина, и на том ее красноречие закончилось.

- Если молодой, год прожил в городе и все еще никому не дал в морду, да сам не получил, значит рохля, тюфяк и недоразумение, - снисходительно разъяснил Квокк. – А ножичками помахать вообще годное мужское занятие.

Елена хотела было на автомате заметить, что она не мужчина и прикусила язык, вспомнив, что прямо сейчас на ней даже не чулки, которые женщины надевали нередко - взять например черную графиню - а штаны сугубо мужского кроя. И воспринимают ее именно как человека, что не просто одел вещь из мужского гардероба, но и добровольно избрал мужской образ жизни, с куда большей свободой, но и ответственностью.

- За что биться будешь? – полюбопытствовал палач. – За мужчину … или женщину? – он добродушно ухмыльнулся.

Елена замялась с ответом, к сожалению острый и скорый язык ее достоинством не являлся.

- Ладно, ступай, за этот день вычту из жалования, но если спросят, скажу, что сам тебя отослал с поручением, - позволил Квокк и добавил. – Динду ни слова. У него сегодня дыба еще, будет волноваться, покалечит убогого.

- Ага, - сказала Елена и поспешила уйти, пока мастер не передумал.

- Эй, там, - позвал в спину Квокк. – Завтра и послезавтра праздники, выходные, не забыла?

- Поминовение, да, - вспомнила женщина и благодарно кивнула. Если бы не палач, она и в самом деле запамятовала бы про «Ночь звезд на воде».

Уже поднимаясь по лестнице, она механически отметила, как просто, без всяких эмоций прозвучало и было воспринято «сегодня дыба». Профессиональная деформация, чтоб ее. Еще подумалось, что, похоже, симпатия подмастерья к лекарке, видимо, стала секретом Полишинеля, с этим придется что-то делать.

Но все потом. Потом.

Сейчас она хотела отнести домой заплечный сундучок и пройтись по улицам, успокаивая нервы.

* * *

Как она и ждала, перед домом Чертежника наблюдалось некоторое оживление. Женщина поправила меч, вытащила из-за пояса бойцовские варежки. Натянула ту, что была толще, на левую руку, заправила манжету под рукав, проверила, не сползает ли. С правой вышло быстрее и проще.

Елена зашагала вперед с деланной неторопливость, пытаясь унять сердцебиение. Было страшно и нервно. На ходу она проделала несколько мимических упражнений из прошлой жизни, корча рожи, складывая губы в трубочку, чтобы растянуть мышцы и улучшить дикцию. Не хватало еще проблеять что-то невнятное, отвечая на вызов. По пути она вспоминала диспозицию, прикидывая, где предстоит драться.

Собственно Улица Вольных Клинков заканчивалась двумя кварталами выше, а далее разделялась на три «рукава», что спускались к реке. Поэтому Елена в свое время потратила немало времени в поисках дома Чертежника. Формально три переулка еще относились к старшей «товарке», в том числе и административно, через ночную стражу и службу фонарщиков. Практически - жили собственной жизнью, и настоящих бретеров здесь не встречали неделями. Дом Фигуэредо стоял в общем ряду построек, что возводились некогда без единого плана и торчали вразнобой, как зубы в щербатой челюсти. Сама улица изгибалась коленцами, образуя небольшие площади, где располагались колодцы и небольшие рыночки на четыре-пять передвижных лавок. Днем хозяева выкатывали тележки с навесом и прилавком, вечером закатывали в амбары, а в теплое время и не закатывали, ночуя здесь же. Главное – повесить на видное место кусок правильно раскрашенной материи, чтобы все знали – криминальная подать внесена, грабить нельзя.

Один из таких криволинейных загибов очерчивался фундаментом выгоревшего дома с одной стороны, а с другой сараем, добротным, каркасной постройки. Здесь и наблюдалось оживление, а также мелькало нечто цветастое, яркое и нехарактерное для местных. Елена выпрямилась, напустила важный вид и шагнула вперед, придерживая меч предплечьем, чтобы не болтался у бедра. Шаг, еще шаг, пришлось заставить себя идти быстрее, а то ноги тормозились сами по себе.

Небольшая площадь захватила еще более старый фундамент, поэтому являлась двухуровневой. Здесь нашлось место каменной мостовой сразу трех видов, небольшому заборчику, поленнице и нескольким бочкам. Две передвижные лавки откатились под стены, расчищая пространство. Очевидно, хозяева действовали превентивно, уберегая имущество. Стражник в кожаном полупанцире скучал, опираясь на короткую алебарду и следя за наличием отсутствия беспорядков. И кираса, и алебарда знавали лучшие дни, доспех блестел от сальной смазки, будто кожу полоскали в чане с жиром. У старой тачки, которая была местной достопримечательностью, вросла в землю и прогнила настолько, что даже старьевщиков не интересовала, бродил поединщик.

Вот и мой первый настоящий бой, подумала Елена, еще чуть прибавляя шаг, чтобы не казалось, будто ей страшно.

Мужчина был достаточно молод и смотрелся лет на тридцать-сорок по меркам родного мира, то есть было ему около двадцати. На грудь бойцу просилась табличка «солдат», потому что настолько цветасто и бессистемно могли одеваться лишь наемники. Желтая рубаха, поверх нее черная куртка, точнее совокупность живописно сшитых лент и узорных лоскутов. Штаны с ярко-алым гульфиком, сшитые из полос красной, черной и желтой материи плюс голубые банты под коленями. Ботинки вот подкачали, выдавая человека нуждающегося. Бретеры так не одевались, да и оружие выдавало скорее солдата, чем фехтовальщика – прямой обоюдоострый меч с заточенным «под долото» острием и гардой, похожей на знак ноля, разделенный поперек небольшим перекрестием.