Игорь Николаев – Там, где горит земля (страница 30)

Основным наступательным оружием «семерок» были танки. Настоящей авиации оставалось мало, и она применялась только на самых ответственных участках. Артиллерия так же использовалась не в полную силу, и очень часто в ход шли химические заряды, хотя разведывательная аналитика в один голос утверждала, что при таком обилии разнокалиберных стволов можно было ожидать большего. Вероятно, сказывался умеренный снарядный дефицит, ведь снабжение противника оставалось ограничено. Танки же представляли собой почти идеальную комбинацию защищённости, мобильности, точности и разрушительности огня. Поэтому вопрос организации любой операции, хоть оборонительной, хоть наступательной, всегда упирался в сакраментальное «а что мы будем делать с их танками?».

Зимников не питал иллюзий относительно будущего бригады. Он хорошо понимал, что соединение будет брошено на самый ответственный участок фронта, где придется отрывать хвосты всему ассортименту вражеского бронированного зверинца. За минувшие два года Империя сделала очень много для борьбы с танками… но, как однажды обмолвился попаданец–Терентьев, «когда идёт борьба с вражескими танками, противотанковых средств в достатке не бывает».

Сводная гвардейская бригада могла противопоставить вражеским машинам одно подразделение противотанковых орудий и ещё три батареи, которые могли бы палить прямой наводкой. Считая по шесть стволов на батарею и нарезав каждому батальону всего по километру фронта, получалась плотность противотанковых средств в четыре ствола на километр. С этим количеством вполне могла справиться танковая рота, а дальше маячил ближний бой, зажигательные бутылки и массовый героизм.

Ещё можно было рассчитывать на тяжелое оружие пехоты, сведенное в отдельные роты, и зенитчиков, которых в бригаде было достаточно много, но общую картину это принципиально не меняло — противотанковая компонента бригады оставалась очень слаба. Не говоря о том, что борьба с танками не позволила бы бригадной артиллерии заниматься первоочередными задачами – ПВО, контрбатарейная борьба и тому подобное. Собственно, с количеством не противотанковой артиллерии проблема была та же – её хронически не доставало — пехоты в бригаде хватило бы на маленькую дивизию, а огневой мощи – от силы на усиленный полк, примерно в четверть от наличной артиллерии условной дивизии противника.

Командующий фронтом Шварцман обещал бригаде бронетехнику и лёгкие средства ПТО для пехоты, в первую очередь новые безоткатки с кумулятивными снарядами и реактивные ружья, которые почему‑то часто называли «противотанковыми гранатомётами», хотя никакими гранатами они не стреляли. Но обещанные полезности раз за разом откладывались, и комбриг, при всем возмущении, понимал, что фронт велик, потребность войск в новом вооружении огромна, и всем плюшек не хватает.

В этих думах Зимников провел минут десять, в сто тысяч первый раз пытаясь сложить головоломку – как добавить соединению боеспособности при дефиците всего, кроме пехоты и пулеметов. На одиннадцатой минуте к нему подошел вызванный загодя офицер, достаточно молодой, не старше тридцати, прямо образцовый военный. Однако в мельчайших деталях, движениях, в том, как сидело на нем обмундирование и была отдана честь, читалось, что российская военная форма для этого человека не родная.

— Капитан Джеймс Ванситтарт по вашему приказанию прибыл! – четко и громко, на хорошем русском языке отрапортовал прибывший, втягиваясь в струну. В его словах было что‑то чуть экзальтированное, даже надрывное, как будто офицер прятал глубоко в глубине души сарказм – дескать, смотрите, совсем не отличаюсь от вас, даже принял ваше звание.

— Вольно, господин капитан, — ответил Зимников.

Ванситтарт изобразил на узком, чеканном лице вежливое внимание.

— Опять у вас потасовка с немцами, — досадливо пробурчал полковник. — Точно поставлю виселицу на плацу…

— Осмелюсь предположить, это не поможет, — вежливо предположил англичанин. – У нас, так сказать, глубокие и непреодолимые противоречия.

— Глубокие и непреодолимые, это факт, – согласился Зимников и, после короткой паузы, задал совершенно иной вопрос. – А что скажете по поводу вашей новой… — он широким жестом обвёл железной дланью окружающее пространство. – Семьи?

При слове «семьи» нижнее левое веко Ванситтарта чуть дёрнулось, в остальном же он ничем не выразил неудовольствия намеренным уколом.

— На мой сугубо субъективный взгляд, — занудно, тоном старенького, выжившего из ума профессора сообщил он. — Мне представляется, что текущая организация сводной гвардейской бригады — это просто экстраполяция старого опыта использования лёгких сил на новые условия общевойскового боя со сплошным фронтом. Это лёгкое, подвижное соединение, с максимально урезанным для подвижности штабом, имеющее собственные средства поддержки и транспорт. Свежим словом является серьезное усиление пехоты до дивизионного уровня, а так же включение в состав новых и экспериментальных систем вооружения. К сожалению, пусть и по объективным, непреодолимым причинам, но текущая организация все равно отстает от требований времени как минимум на год. Поэтому слово «гвардейский» относится скорее к мотивации и качеству личного состава, чем к реальной боевой мощи.

— Великолепно, — искренне согласился Зимников. — Вот, что значит хорошее академическое образование. К мотивации, значит…

— Да, — на этот раз англичанин не стал ждать приглашения к высказыванию. – Но этим качествам ещё предстоит раскрыться и проявиться. Пока что это обычная пехота, чуть лучше рядовых линейных частей.

— Увы, не могу не согласиться… — протянул полковник. – И это подводит нас к предмету возможного разговора.

— Я весь внимание, — немного чопорно, сдержанно ответил Ванситтарт.

— Честно говоря, я был весьма удивлен. Почему ваш батальон… — Зимников сделал короткую паузу, очевидно размышляя, следует ли использовать слово «перебежчиков» или «дезертиров». – Не был раскассирован, как это обычно делается. И в особенности — почему его придали моей бригаде, с учетом уже имеющейся части из европейских добровольцев, которые очень не любят вашего брата.

Зимников помолчал, словно приглашая англичанина к диалогу, но тот счел за лучшее воздержаться от комментариев. Неподалёку снова начали стрелять, донеслись отрывистые выкрики команд – пехота снова училась окапываться.

— Хотя не нам толковать решения высшего командования, — решил Зимников, так и не дождавшись ответа, и неожиданно сменил тему. – Джеймс, почему вы решили перейти к нам, присягнуть Империи и Его Величеству Константину?

— Я бы не хотел повторять эту историю, тем более, что уже не раз подробно описывал происшедшее.

— И все же? – настоял полковник, доброжелательно, но твердо. – Английских перебежчиков у нас немало, но никто не переходил целым батальоном.

— После того, как мой брат попытался поднять мятеж, меня убрали из действующей армии и перевели в охрану утилизационного пункта. Далее – в охрану медицинской лаборатории. Там я решил, что мне не по пути с Евгеникой, и нашёл единомышленников. Нация поступала разумно, убирая ненадёжных с фронта, но ошиблась, собрав их в одном месте. Мы смогли захватить арсенал, освободили часть заключённых и пробились к вам по реке.

Ванситтарт помолчал и закончил:

— Не понимаю, зачем это говорить ещё раз.

— Я все ещё пытаюсь понять, что подвигло лично вас на дезертирство, — без недомолвок ответил Зимников. – Мы – не тыловики и даже не линейная пехота. Мы – гвардия, и в моей бригаде есть люди, в которых я совершенно не уверен. А должен быть уверен.

— Лично я принял окончательное решение после того, как при мне младенцу воткнули в палец иголку, на всю длину, чтобы ребенок не мог согнуть его, — ответил англичанин, ровно, спокойно, без единой эмоции на холеном лице. Только прежде едва уловимый акцент в его речи теперь стал четче, жёстче. – Для наиболее корректного проведения медицинских экспериментов.

— Весомая причина, — очень серьезно согласился полковник. – Что же, вот в это я готов поверить. Далее – чего вы хотите?

— Я вас не понял.

— Чего вы хотите от службы в моей бригаде? Спасения? Искупления? Просто пережидаете время?

Впервые за время всего разговора Ванситтарт ощутимо замялся. Словно неожиданные повороты беседы пробили крошечную брешь в тщательно выстроенной броне выдержки и видимого безразличия.

— Вы не поймете, — с усилием проговорил он, наконец.

— Я очень постараюсь, — пообещал полковник.

Ванситтарт задумчиво пригладил ладонями мундир, смахнул с рукава пылинку.

— Я ведь могу и обмануть, — предположил он.

— Это вряд ли, — сказал Зимников. – Конечно, трудно тягаться с английской школой аристократического лицемерия…

Джеймс чуть шевельнул бровью, очень уж не вязалась правильная и четкая речь полковника с его «дубовым» видом солдафона, прямого как ствол и жёсткого как солдатская подошва.

- … Но мне пятьдесят два года, — продолжал Петр Захарович. — Тридцать четыре из них я провел в войнах по всему миру. Я умею разбираться в людях и не думаю, что вам по силам меня надуть.

Неподалёку на землю легла широкая тень – в небо поднимался дирижабль. Определить назначение на таком расстоянии было невозможно, но всяко не гражданский. Зимников некстати вспомнил, как много лет назад совершил перелет через Тихий океан на туристическом дирижабле фешенебельного класса. Хорошее получилось путешествие, хотя насладиться им как следует не получилось – тогда Петр Захарович не отдыхал, а работал в несвойственной для себя роли телохранителя и едва не погиб. Стараниями англичан, кстати.