Игорь Николаев – Справедливость для всех (страница 63)
Отмучившись, калека не пытался больше злобствовать и провоцировать. Он молча смотрел на мучительницу, изможденное лицо горбоносого пикинера блестело бисеринками пота. Не разошлись бы швы, обеспокоенно подумала женщина, однако вслух вымолвила:
— Я буду говорить, а ты внимательно слушать. Очень внимательно. Но для начала…
Она подняла вверх один палец, как истинная верующая в Единого. Торжественно и вдохновенно сказала:
— Клянусь моей верой, своей жизнью, жизнью моих предков, жизнью моих детей… когда таковые увидят свет. Клянусь, что все сказанное мной дальше это правда, только правда и ничего кроме правды. В моих словах не будет ни слова лжи.
В глазах Марьядека сквозь боль и злобу промелькнуло нечто похожее на искру любопытства.
— Я дочь, внучка, правнучка победителей, — властно произнесла женщина. — И пусть это останется между нами… Пока, во всяком случае. О моем происхождении людям знать еще рано. Но за мной прочная, долгая цепь из многих поколений героев.
Марьядек чуть повернул голову, чтобы лучше видеть. Елене вспомнилось, как однажды, первый и последний раз, ей поставили горчичники. Было ужасно неприятно, до настоящей боли, но по телевидению показывали мультфильмы, и неудобство почти не ощущалось. Вот, что значит переключение внимания и концентрации. Кажется, удалось завладеть интересом калеки, осталось удачно развить наметившийся успех.
— А я знал, — проскрипел Марьядек надтреснутым голосом. — Господские повадки не скроешь. Как ни старайся. Мясо в руки не взяла ни разу, только двузубом цепляла. И все прочее.
Далась вам эта вилка, подумала Елена, вспомнив, что Флесса раскрыла ее непростую природу так же, по умению пользоваться столовыми приборами. И чертов барон тоже вниманием не обошел. Но не руками же есть, в самом деле! Обойдутся.
— Был средь них один воин, всадник. Звали его… — Елена сделала паузу в пару мгновений, переиначив на местный лад и так, чтобы звучало «поблагороднее». — Алексиос Мерсье. Ему не повезло…
Женщина тяжело вздохнула, опустив глаза и выражая всей невербальностью скорбь о печальных событиях минувшего.
— … Этот храбрый воин принужден был сразиться в день холодной и лютой зимы. Враг был страшен. Рыцарь победил, но был тяжело ранен в обе ноги. А потом еще долго выбирался к людям через заснеженный лес.
Марьядек заворчал. Елена замерла, опасаясь спугнуть удачу. Видя, что рассказчица не поняла, раненый буркнул чуть громче:
— Что с бронелоба взять… Сидят на своих конях, ноги не берегут…
— Это был умелый воин! — Елена вступилась за родственника по нации. — И поскольку остался один, без оруженосца и слуг, можешь сам понять, как сурово там бились.
Кажется, достучалась… Марьядек повернулся насколько возможно без непереносимой боли, пристроил поудобнее обрубок руки, внимательно слушал.
— Несколько дней он полз через заснеженный лес, один, израненный, — вымолвила она. — И все-таки выбрался к людям, в деревню. Однако переломанные ноги обморозил до черноты.
— И его там не прибили? В деревне. Одного-то? — с подозрением вопросил Марьядек.
— Нет, он был уважаемым рыцарем, — отрезала рассказчица. — Прибили бы, так и никто бы историю не узнал, — и рискнула. — Дальше рассказывать?
— Ага, — осторожно, стараясь не двигать членами, кивнул слушатель.
— И ему отняли обе стопы.
Теперь лекарка завладела вниманием калеки полностью. Она взяла драматическую паузу, делая вид, что проверяет повязки. Марьядек облизывал сухие губы и нервно ждал.
— Обе, — значительно повторила женщина. — Но как ты думаешь, закончилась ли на том его жизнь воина и мужа?
Грандиозным усилием лекарка удержалась от нервного смеха — очень к месту (или наоборот, не к месту) вспомнилась история про паровозик, «который смог» и катился вперед, несмотря на выдавленные глаза машиниста и прочие ужасы. Сдерживание улыбки получилось даже лучше ожидаемого — Марьядек, увидев страшную гримасу Хель, принял ее за суровую назидательность.
— Нет! — ответила она сама себе, сжав кулак ради пущей выразительности. — Потому что он был храбрец и герой. Для начала столяр и лекарь сделали Алексиосу деревянные ноги. Он учился ходить, как младенец. Это было непросто, и все же он сумел.
Лицо калеки выражало гамму живых, неподдельных чувств. Скепсис, недоверие, но в то же время надежду и воспоминание о настоящих безногих, которые действительно временами пользовались грубыми протезами.
— А затем седельник изготовил седло с особыми стременами.
На самом деле она понятия не имела, требуются ли в подобных случаях какие-то специальные седла, но решила, что лишним такое упоминание не будет. В конце концов, кто проверит и уличит?.. Больше мелких деталей — больше правдоподобности в рассказе.
— Алексиос, так же как ходить, учился заново и верховой езде. И выучился! Пеший воин без ног мало чего стоит, это правда. Но верхом, уже другое дело. Особенно если рядом хорошая свита, готовая поддержать и прикрыть. Мерсье прожил еще долгие годы. Участвовал во многих битвах и умер своей смертью. Окруженный почетом и уважением. Я знаю об этом, потому что он числится среди моих предков.
Учитывая, что понятия «нация» в земном понимании тут попросту нет, подумала Елена, то русский/советский народ можно посчитать за большую семью. «Род» в широком смысле. И формально это будет правдой. Ну, почти. Есть, конечно, сомнительные аспекты, но ради благого дела можно чуть-чуть смазать границу. Пусть осудит рассказчика тот, кто сумеет объяснить аборигенам концепцию разноязыких народов, живущих по краям огромного мира. А поскольку таковых нет… То и ладно.
Женщина помолчала, все так же строго уставившись на пациента. Тот тяжело и трудно дышал, блестя единственным глазом.
— Он был кавалером… — выдавил, в конце концов, Марьядек, и рассказчица возликовала. Горец поверил в саму идею, в существование рыцаря-калеки. А убедить страдальца в том, что путь Мерсье может повторить кто-то другой, это уже вполовину легче. Или даже на две трети. Только осторожно, убедительно… и агитационно.
— И что? — картинно удивилась Хель. — У нас лошади закончились?
Она стала демонстративно загибать пальцы.
— Что было у храброго рыцаря для его подвига? Конь. Есть. Столяр? Найдем, их везде хватает. Медик, определивший, как следует сделать протезы… ну, то есть деревянные ноги?
Елена развела руками, показывая, что сомневаться в наличии медицинского специалиста сейчас было бы странно и глупо.
— Седельник. С этим посложнее будет, но и такого мастера найти по силам. В конце концов, у нас тут целый барон поблизости. И я не помню, чтобы Ауффарт ездил, положив шкуру вместо доброго седла под сиятельную задницу.
Марьядек невольно фыркнул, улыбнулся, очень криво и болезненно, однако Елена окончательно уверилась, что идет верным путем.
— И остаются… Храбрость. Упорство.
Она очень строго нахмурилась и поглядела на Марьядека со
— То, чего ты лишен.
Она откинулась назад, скрестив руки на груди, будто отгородившись от столь низкого, ничтожного человечишки. Марьядек замер на мгновение, переваривая услышанное, и с глухим рычанием рванулся к оскорбительнице, намереваясь, похоже, удавить ее одной рукой. Боль остановила разъяренного калеку, швырнула обратно, заставив буквально завыть. Снаружи опять сунулся Гаваль — точно, подслушивал.
— Брысь! — без политесов рявкнула целительница и подумала, что если получится, в Несмешной Армии будет уже двое кривых. Причем оба на правый глаз. Учитывая побитость Кадфаля и опасность грядущего мероприятия, скоро в компании вообще не останется здоровых людей.
Когда Марьядек перестал завывать и отдышался, Елена склонилась над ним и швырнула в лицо унизительные слова:
— Да, от тебя осталось пол-человека, но это все же половина! Сломанный меч так же способен убить. Часть богатства — уже не бедность. Доля от полного здоровья это все же не смерть. Но чтобы воспользоваться оружием, деньгами, оставшейся силой, нужно хотя бы стараться! Хоть что-нибудь сделать, например, учиться шагать заново. А ты способен только жалеть себя. Ты слаб. Ты жалок. Ты ничтожен. Ты не достоин доверия своего Императора.
Она склонилась ниже и, казалось, взгляд серых глаз сжигает Марьядека заживо, столько в нем было силы и настоящего, искреннего презрения. И очень тихо, едва ли не шепотом Елена закончила:
— Ты не достоин моей веры в тебя.
Тишина сгустилась в комнате. Лишь потрескивала на столе свечка под чашкой с лечебной травой. Губы калеки дрогнули, глаз часто заморгал. С полминуты горец крепился, а после одинокая слеза скатилась по щеке, за ней еще одна и еще… И Марьядек из Керазетов разрыдался по-настоящему. Елена опустилась на колени перед кроватью и очень аккуратно, с осторожностью обняла товарища, прижала к себе с материнской нежностью. Она ничего не сказала, потому что слова здесь были не нужны.
Каждый из нас меняется, подумала она, чувствуя, как содрогается худое, истощенное тело, на котором даже сквозь одеяло можно прощупать все ребра. Мы идем дорогой испытаний через огонь, кровь и смерть. И меняемся в этом горниле. Артиго из аутичного мальчишки превратился еще не в юношу, но уже в отрока, который одержим страхом и жаждой власти ради защиты от страха. Гамилла оставила в прошлом своих демонов, но стала ли ее жизнь легче? Витора шаг за шагом превращается в нечто удивительное, то ли восхитительное, то ли пугающее. Гаваль повзрослел за одну страшную ночь. Раньян принял то, что он больше не бретер, не лучший мечник в своем поколении. Принял и безоглядно шагнул дальше. А теперь преображается Марьядек, случайный встречный, которому за монетку вырезали наконечник стрелы из ноги… К худу это или добру?.. Кто знает? Увидим.