Игорь Николаев – Справедливость для всех (страница 35)
Музыка жарила, как в судный день, когда по воле Господней придет конец времен. Они танцевали, блондинка умело, как и положено истинной уроженке Ойкумены. Елена понятия не имела, как тут принято двигаться. И вообще это был первый танец для нее с того момента, как девочка в джинсовой куртке оказалась в тоскливой пустоши. Но танец по природе своей есть ритм и чувственность, это зов, сильнейший и древнейший из всех, отраженный в пластике, в движении. Чувства ритма и культуры движений Хелинде су Готдуа хватало с избытком, а прочего… также.
Светловолосая не назвалась и не произнесла ни звука. Немая? Возможно… Или молчунья. Или человек, не расположенный тратить слова там, где в них отсутствует нужда.
Они касались друг друга лишь пальцами левых рук, двигаясь, кружась вокруг невидимой точки вращения, в едином ритме и темпе. Словно два объединенных сердца, когда сладостное сокращение одного посылает горячую волну, и ее сразу же перехватывает второе, подводя к точке кипения, останавливаясь за крошечный шажок до кульминации, не позволяя экстатическому предвкушению сгореть в углях преждевременности.
Подошвы сапог выбивали немыслимый, лютый ритм, но музыканты приняли вызов, чувствуя, что подобное может и не повторится более в их жизни. Они жгли так, будто сам Пантократор в эти минуты глядел с небес на благословленное Им, так что следовало явить совершенство, достойное того взора. Барабан, казалось, пробивал жесткой дробью саму землю до центра этого мира, что бы там ни было, расплавленная магма, какая-нибудь черепаха или пристанище Ювелира. Струнные заставляли воздух дрожать и звенеть. Казалось, это не закончится во веки веков.
И наконец, музыка оборвалась на высочайшей ноте, в тот момент, когда мир готов был рассыпаться в дьявольском резонансе.
Твою мать… подумала Елена, чувствуя, как пот буквально льется под одеждой, а сердце заходится на грани мыслимого.
Твою же мать… Боже… или Черт — что это было⁈ И как такое вообще может быть.
Гром аплодисментов и одобрительного рева десятков луженых глоток разорвал «Хвост». Танцевать в Ойкумене любили и умели, так что всякий понял — сейчас он увидел и услышал чудо. Музыкантов осыпали серебром, вино полилось рекой.
Их пальцы напряглись, будто в единоборстве, Елена притянула женщину к себе и тихо сказала в ухо, открытое косичкой воина:
— Моя служанка греет ванну.
Прозвучало как-то просто, по-плебейски, так что стало даже немного стыдно. Ну прям какое-то «айда на сеновал». Или еще проще: «у меня есть барабан…». На мгновение Елена ощутила безумный приступ робости, смущения и унижения — в точном соответствии с рецептом Бонда, смешанные, не взболтанные, так что вкус каждого чувствовался особенно остро.
Незнакомка пахла хорошо выделанной кожей, железом, еще чем-то похожим на оружейную смазку. Свежим потом, травой и ракитником. Горячее дыхание обожгло щеку Хелинды. Чуточку обветренные губы коснулись уха, прижали, острые зубы едва-едва прикусили мочку, заставив рыжеволосую вздрогнуть и с протяжным свистом втянуть воздух через стиснутые зубы. Становилось нечем дышать, пульс бил по вискам как молоток. Поцелуй, и не думая заканчиваться, скользнул ниже, на шею. И фамильяр Готдуа поняла, что эту ночь запомнит, пожалуй, на всю жизнь…
На улице дурным голосом заорал петух.
Она открыла глаза. Было тихо, спокойно и хорошо. Место на кровати рядом пустовало и уже остыло. Женщина провела рукой по смятой подушке и наткнулась пальцами на что-то небольшое, угловатое и с острыми краями. То была симпатичная безделушка-самоделка. Декоративная плоская бабочка, размером с ладонь, сделанная из медной проволоки, обмотанная разноцветными нитками. Вещица казалась очень милой, поношенной — с историей. В общем, то, что не выставляют напоказ, а хранят для себя. Меж нитяных витков на одном из крыльев торчала крошечная записка на клочке бумаги размером со спичечный коробок. Свинцовый карандаш вывел буквы с той угловатой аккуратностью, что выдает человека грамотного и все же не слишком искушенного в письме.
«Встретимся когда-то»
Что ж… одного у безымянной гостьи не отнять, утреннее расставание она оформить умеет. Никаких прощаний, намеков и тягостных пауз. Тихий уход и скромный подарок на память. Милейшая дама.
Встретимся. Когда-то… — повторила женщина про себя, сонно щурясь и потягивась.
А почему не сегодня, скажем?.. Хотя если это компания заезжих купцов, они вполне могли двинуться с рассветом дальше.
Увидимся… Что ж, мир велик, но все же конечен. И дел в нем случается много. Почему бы и не встретиться еще когда-нибудь?.. А ведь она даже не спросила имени подруги на одну ночь. И не услышала ее голос. Ну, если быть точным, правильнее сказать — не голос как таковой, а речь…
Забавно. Более-менее продолжительная связь у нее случается с брюнетками, а вот быстрые эротические приключения, наоборот, с блондинками. Диверсификация по цвету?
Какое-то время лекарка лениво поразмышляла о том, что проявила вопиющую беспечность. Ведь лучница могла быть кем угодно, от разбойницы и воровки до подосланной убийцы. Умереть во сне — ну как-то так себе… Более того, если она еще жива, это пока ни о чем не говорит. Злодейка могла, скажем, подсыпать яд в бутылку, рассчитывая, что выпьют ее позже. Или украсть что-нибудь в доме… Думалось неспешно и вяло, вставать не хотелось даже из опасения всех убийц на свете.
Елена собиралась завернуться в теплое одеяло, шерстяное, с суконной подкладкой, и спать по крайней мере до полудня, а лучше до обеда. Однако, как сама она учила Гаваля, «синусоида повествования» неизбежна и безжалостна. Никакая беда не является окончательной (кроме драматической развязки), и все хорошее, опять же, конечно. Чем выше взлет, тем ниже падение. Поэтому когда знакомые шаги уверенно затопали на первом этаже и переместились на лестницу, Елена завернулась в одеяло с головой, надеясь, что минует чаша сия.
Не миновала.
— Доброе утро, — не слишком приветливо сообщила Гамилла, отворив без стука.
Дура, ясно и четко подумала Елена, разумеется, в свой адрес. Дверь не заперта, заходи, кто хочет… Конечно Витора постороннего не пропустила бы, но все-таки — окажись на месте арбалетчицы пара-другая убийц с кинжалами?
Стыдно. Грустно. Обидно. И все равно лениво. Ничего не хочется, только спать.
— Недоброе, — буркнула рыжеволосая, плотнее заматываясь в одеяло, будто желая огородиться от тягот мира. — Утро есть изобретение Ювелира.
Гамилла охватила единым взглядом комнату, одежду, разбросанную в беспорядке. Бадью с остывшей водой, и поднос, на котором стояли два стеклянных бокала, пустая бутылка закатилась под кровать. Арбалетчица вдохнула запах благовонной палочки, оценила растрепанность волос и круги под глазами спутницы и друга благородного Артиго Готдуа.
Легкая улыбка спряталась в уголках рта «госпожи стрел», впрочем, ненадолго.
— Неприятность, — сообщила она, вновь становясь угрюмо-встревоженной.
— Это понятно, — тяжело вздохнула Елена, понимая, что хрен ей, а не уютная теплая нега под одеяльцем. — Новая осада? Или начудил кто-то из наших по пьяни?
— С рассветом явился некий му… чудила. Дворянин, назвался Ильдефингеном. Кажется, не врет.
— Известная семья?
— Вполне. Из Двадцати семей.
— Ни хрена себе, — со всей искренностью подивилась лекарка. — И за ним притащилась свита в полном составе? Они что Артиго решили присягнуть?.. Или тот… оммаж принести.
— Нет, — покачала головой арбалетчица ровно с тем же удивлением. — Прибыл сам-трое.
— ЧуднЫе дела… — только и сказала Елена.
— Это да. И с головой у него… плохо. Неприятный муж. Со странным клинком, я таких не видела прежде. Нашел твое… Раньяна и заявил, что бросает ему вызов. По правилам товарищества бретеров. Похоже, будет дуэль.
— Раньян его убьет, — проворчала Елена.
— Может, и нет, — мрачно засомневалась арбалетчица. — Выглядел наш бретер не очень то боевито. Даже испуганно. А тот, пришлый, наоборот. И меч его мне не понравился. Клинок не для сражения.
— Как выглядит?
— Он? Или меч?
— Оба.
Слушая быстрое, лаконичное описание, рыжеволосая почувствовала холодок, скользнувший по спине. Молодой, светло- и длинноволосый, наглый, сильный, высокий, меч похож на бритву без гарды, но с рукоятью мессера. Знакомое описание.
— Да чтоб ты сдох! — с чувством выдохнула Елена, откидываясь на подушку и понимая, что как всегда — хорошее чередуется с плохим. Хотелось громко богохульствовать и орать в голос: Пантократор, ну вот почему ты такая…?!! Что тебе стоило устроить этот бардак, скажем, завтра? Или послезавтра⁈ А лучше когда-нибудь потом.
— Сейчас, — бросила она, откидывая одеяло. — Соберусь и пойдем.
Елена привыкла, что при ее подъеме и одевании присутствует лишь Витора, поэтому вскочила с кровати, ругаясь про себя, начала собирать живописно разбросанную одежду. Гамилла сдавленно фыркнула, сдерживая смех, и тут Елена сообразила, что покрыта от ключиц и ниже до упора характерными следами.
— Я подожду внизу, — с дрожащими от усилий губами, но почти спокойно вымолвила арбалетчица и вышла, оставив Елену одну, покрасневшую до промежуточной стадии между киноварью и гренадином.
Песня № 1: Генрих фон Фельдеке, «С добрым утром» (XII век):