Игорь Николаев – Справедливость для всех (страница 11)

— Старые раны? — не удержалась от вопроса Елена, хотя и так было очевидно: сейчас она все узнает и увидит своими глазами.

— Это не мне, — мрачно и неожиданно грустно сказал Ауффарт. — Лекарь нужен… моей матери. Ты ведь лекарь?

Былое…

«Я лекарь…»

Комната, превращенная в медицинскую палату, была уютной, светлой, избавленной от всего лишнего и очень чистой. Еще бы, Елена долго старалась, самолично (ну, почти, разумеется, Витора изо всех сил помогала, да и горбун по прозвищу Крапивник не остался в стороне) приводя помещение к нужной кондиции. На Земле итог назвали бы, пожалуй, ВИП-палатой для элитного пациента. Здесь аналогов пока не было — состоятельные и знатные страдальцы лечились у себя дома, больницы же оставались уделом бедной публики.

«Да, я чертов лекарь…»

Стараясь не глядеть в лицо больного, Елена готовила перевязочный материал. Крапивник только что обдал стол кипятком и протирал его прокипяченной же тряпицей. Горбун, как правило, говорил немного и редко, стараясь меньше выспрашивать и больше повторять. Он будто копил вопросы, выдавая их в нечастых монологах, запоминая ответы дословно — деревенский костоправ был неграмотен, учиться считал уже поздним и ненужным, полагаясь исключительно на цепкий ум и крепкую память.

«И надо вести себя профессионально»

Раны Кадфаля затянулись достаточно, чтобы можно было снимать бинты, не отмачивая их каждый раз теплой водой. Однако не настолько, чтобы процесс шел безболезненно и легко. Сказывался возраст — искупитель давно оставил позади юность, и заживало на нем пусть хорошо, но медленно.

Делая работу, Крапивник постоянно, словно рак, одним глазом косил на «вьетнамский сундучок». Именно этот предмет завораживал сельского лекаря, заставлял буквально терять волю, как язычника у варварского алтаря. Почему было так — оставалось неизвестным. Просто факт и явление жизни.

Много мы прошли с этим сундучком, подумала Елена, снимая очередную повязку. О тюремной службе в Мильвессе не будем вспоминать, как и про шило в заднице Бадасса. Не те мемории, которыми следует гордиться и вообще лишний раз будить в памяти. С деревянным ящиком, полным инструментов и снадобий, уберегли мальчишку Артиго, остудив пылающие жаром легкие. Вытащили обратно, в мир живых, изрубленного Раньяна, причем дважды. Лечили после ночного боя в Чернухе практически всех бойцов, среди которых не было того, кто не получил хотя бы несколько ушибов. А Гамилла по сей день иногда кашляла, к счастью без крови. И с ним же резали, вскрывали, шили изломанного Кадфаля. Параклет благослови, кажется, и в этот раз успешно.

Кадфаль вновь закусил до крови губу, пока Елена проверяла состояние шин, удерживающих сломанную в трех местах ногу и обе руки. Искупитель молчал, и в молчании том лекарка слышала немой укор. Старый воин почти не говорил с того дня, как пришел в себя, на подступах к Дре-Фейхану, а Елена день за днем искала в душе смелость для откровенного разговора… и не находила, как ребенок, съевший варенье и прячущийся под кроватью.

Какие слова она могла сказать увечному Кадфалю, который теперь с трудом поднимал ложку, не то, что дубину? «Прости, это я виновата…»

Елена молчала, Кадфаль молчал, Витора и Крапивник тоже на слова не разменивались, предпочитая наблюдать и запоминать. Так и жили, лечась и всеми силами избегая трогать прошлое.

Елена осмотрела бугристые линии свежих шрамов, из которых самолично удаляла нитки. Ткани все еще имели воспаленный вид, однако не было ни гноя, ни дурного запаха — непременных спутников заражения, «гнилой крови». Одна нога стала короче другой, правая рука искривлена так, что ладонь постоянно вывернута назад и наружу… но, если будет на то воля божья, и в глубине плоти не скрылась какая-нибудь пакость вроде опухоли Дан-Шина, Кадфаль сохранит все члены и бОльшую часть подвижности.

Лекарка села на трехногий стульчик, выдохнула и опустила руки, чувствуя какую-то нездоровую, глубинную усталость. В памяти крутился очередной обрывок воспоминаний из прежней жизни, фраза «все, что мог…» из какого-то военного фильма.

«Все, что могла…»

— Ты будешь жить, — сказала она, впервые за долгие недели, посмотрев больному прямо в глаза. — Пантократор счел, что время для тебя еще не пришло.

Крапивник отступил на шаг вглубь комнаты, держа руки совсем как настоящий хирург, разведя локти и высоко подняв кисти, отдраенные грубейшим мылом. За дверью, в кухне, что-то тихонько напевала по своему обыкновению Витора, грея очередной котел с водой, чтобы немного позже вымыть пациента, точнее обтереть мокрыми полотенцами. На улице стучали деревянные подошвы, цокали подковы лошадки в телеге, и доносился мощный коллективный хрюк, пока еще далекий. Город буквально купался в радостном энтузиазме — впервые за две недели пригнали свинское стадо на осенний забой. Прежде подобное случалось раз в два-три дня.

Елена сложила руки ладонь в ладонь, чувствуя, как холодеют и дрожат пальцы. Помолчала немного, не сводя взгляда с лица больного, которое посерело, обвисло морщинистой кожей от страданий и долгого лечения.

«Взгляни на дело рук своих…»

— Прости меня, — сказала она с решимостью человека делающего шаг в ледяную прорубь.

Ничего не случилось. Вообще ничего. Искупитель по-прежнему лежал и по-прежнему смотрел на лекарку. Глаза его казались маленькими, запавшими как у покойника, белки стали желтоватыми, с лучиками багровых прожилок.

— Это я виновата. Все я…

Елена уронила голову на грудь, чувствуя, как подступают к горлу слезы. Из чертогов памяти, словно демоны из адских врат, полезли воспоминания, образы прошлого. Кадфаль и Буазо, первая встреча. Долгий путь вместе, бок о бок, плечом к плечу. Все поровну, одна опасность и одна жизнь на всю компанию. Цирк, Пайт, безумный прорыв из города, корчащегося в огне бунта каждого против всех. Смерть Буазо, одинокая могила с памятными знаками, оставленными по обычаям и Ойкумены, и Земли. Чернуха и момент, когда рыжая лекарка приняла решение за всех, не понимая разницу между принципиальностью и эгоистичным самолюбованием. А потом другой момент, когда искупителя затоптал вражеский конь, разрывая плоть, ломая кости в теле, не прикрытом даже кольчугой.

— Кадфаль, я виновата, — лекарка нашла в себе силы не разрыдаться прямо здесь и даже вновь посмотреть в лицо искалеченному спутнику. — Прости меня.

— Да, ты виновата, — очень серьезно и глухо сказал искупитель, так что Елена чуть не подпрыгнула на табуретке. Прежде больной говорил от силы одно-два слова подряд, в основном «да» и «нет», отвечая на вопросы где и насколько сильно болит. Ну как говорил… скорее шептал. И вдруг…

— Ты виновата, — повторил Кадфаль, тихо и вполне разборчиво, кажется даже с мелкими искорками в глазах. Прямо как в начале совместного путешествия, когда искупитель был неизменно добродушен, ироничен и склонен к грубоватым, хоть и беззлобным шуткам, главным образом над Гавалем.

— Ты чему-нибудь научилась по этому опыту? — строго вопросил Кадфаль.

— О… да, — искренне выдохнула женщина. — Более чем.

— Ну и славно, — искупитель подмигнул ей, совсем как в прежние времена, хоть сейчас и казался мумией самого себя.

— А-а-а… но… — у Елены закончились слова.

— Хель, ты меня не заставляла, — очень серьезно вымолвил Кадфаль. Речь давалась больному с трудом, тем не менее, он пусть негромко, однако тщательно выговаривал каждое слово. — Я не слуга тебе и не сторож. Меня попросили приглядеть за тобой, не более того. Да, твой призыв был глупостью несусветной и несуразной. Но я ведь Искупитель, не забыла?

— Ох, — только и вздохнула женщина. В эти секунды она переживала катарсис невыразимых масштабов, приступ счастья и воодушевления сравнимый, должно быть, с религиозным.

— Когда мы ступаем на стезю искупления… Все мы знаем, что эта жизнь закончится не в постели у теплого очага, — с той же сосредоточенной, вдумчивой серьезностью молвил Кадфаль. — Мы грешники с черными, прогнившими душами. И желаем одного — омыть себя, содрать хотя бы часть застарелых грехов, словно гнилую коросту.

Впервые на памяти Елены мужик с дубиной палача говорил так длинно и складно, как образованный, почти что теолог. Кадфаль не то цитировал, не то излагал мысли, которые обдумывал очень, очень долго.

— Чернуха — место не лучше и не хуже других, чтобы там испытать свой дух и убить сколько-то ублюдков поганых во искупление грехов и ради милости Господней. Только Бог решает, закончился ли срок жизни каждой твари земной, и моя судьба в Его руках. Не в твоих.

— Ну… да, — сказала Елена, решив, что в таком виде местная религия очень даже нравится. Есть, как ни крути, хорошие моменты в слепой, нерассуждающей вере.

— Но больше так не делай, — не то попросил, не то посоветовал, не то приказал Искупитель. — Я готов к суду Господню. Но то я. А с тобой и другие люди идут.

— Да-да, — закивала женщина.

— Так что забудь и… — искупитель попробовал шевельнуться, тяжело задышал сквозь зубы. — Помоги. Где дубина?

— Здесь, — Елена подала больному его привычное орудие. Палица была массивной, словно залитая свинцом. Прямо кувалда какая-то.

Кадфаль обеими руками вцепился в убийственную палку, несмотря на боль в едва сросшихся костях, блаженно улыбнулся. Дрожащие пальцы, как у слепца, стали ощупывать твердую поверхность, испещренную многочисленными царапинами, выбоинами. Найдя свежий след, оставшийся после того как искупитель проломил с одного удара закрытую шафроном лошадиную голову, Кадфаль ухмыльнулся еще сильнее и пробормотал едва слышно что-то вроде «вот славно, очень славно…»