Игорь Николаев – Дворянство. Том II. Ступай во тьму (страница 100)
Сейчас происходило то же самое, но с поправкой на то, что в мир безумных видений Елену швырнула ужасающая боль. Все вокруг было запредельной болью, и боль отливала, как раскаленный металл в форме, невероятные, фантазийные образы, обжигавшие разум.
Армии шли по Ойкумене, маршируя тысячами, десятками тысяч сапог, выбивая пыль из тракта подковами кавалерии. Сотни знамен и стягов притягивали к себе людей как магнит железные опилки, увлекали жаждой золота и почестей, но в большинстве просто обещанием куска хлеба. В свою очередь флаги кружились в запутанном танце вокруг двух главных центров. Двух точек опоры для мира, который сошел с ума.
Перо не скользит в уставших пальцах одинокого летописца, оно тяжко царапает старый, десяток раз выскобленный пергамент. Плохие чернила едва читаются, они выцветают за считанные недели, но хроникер продолжает безнадежное занятие. У писца знакомое лицо, вернее лица, сразу несколько возможных, но Елена не может сосредоточиться, чтобы вспомнить.
Мертвецы кругом, мертвецы повсюду. Тысячи деревень, от которых остались лишь печные трубы, похожие издалека на обгорелые спички. Пашни, где из земли выступают не ростки ржи, а белые кости. Гроздья висельников на полусгнивших веревках. Трупы детей, посаженных на колья. Конец порядку. Конец правилам. Конец всему, включая саму жизнь.
Смерть пляшет, как самая красивая девочка на празднике первого колоса. У нее прекрасный венок, свитый из женских кос, из волос девушек, что никогда не выйдут замуж. Смерть ведет хоровод, подхватывает взрослых и детей, мужчин и женщин. На этом празднике весело только ей, вечно молодой и древней, как само Время, той, что больше не соблюдает правила и забирает всех без разбора. Но Смерти весело, и лишь это имеет значение.
В ушах гремел монотонный, повторяющий возглас «Haile! Haile!! Haile!!!», он звучал как торжество необратимости.
И Елена узнавала себя, глядела на мир собственными глазами, которые стали на много лет старше. Она возвышалась на ступенях длинной лестницы, показывая Вещь немногословным, хмурым людям в доспехах. Странную, чуждую, удивительных пропорций и конструкции, но в то же время хорошо узнаваемую. Страшное чудо другого времени, другой эпохи, других людей.
«Невозможно!» - пыталась кричать она. – «Это невозможно! Я пыталась и не сумела. Я не вспомнила!»
Но жестокое в своей однозначности видение говорило обратное, и в нем Елена поднимала обеими руками тяжелый мушкет с граненым стволом.
И они преклонили перед ней колени, все эти мрачные, жестокие люди, с телами, израненными во множестве сражений, и душами, изувеченными намного, намного сильнее. Все, как один, опустились на правое колено, и боязливый, почтительный шепот «Красная Королева…» бился в уши Елены, как грохот миллиона колоколов.
«Видения лгут» - повторяла она себе, ища спасение в надежде.
Да, магия лжет. Показывает кусочек грядущего, но искажает его как больное, уродливое зеркало. Это все ложь, одна большая ложь. Этого никогда не случится. Не будет ни безумной сшибки пехотного строя с кавалерией, ни галер, что таранят друг друга в буре, средь огненных волн. Флесса Вартенслебен не наденет угольно-черный доспех, стоя на палубе своего флагмана, и Елена не посмотрит на нее, держа в руках шлем, покрытый кроваво-красным лаком.
Ничего не будет. Не может быть. И главное – никогда не сбудется третий путь, то, что лежит между Градом небесным и Градом морским, обещая лишь конец всему.
Не…
Может…
Случиться…
Затем ей отсекли ногу. Одним ударом, срезая кость будто гильотиной. Во всяком случае, ощущение было именно такое. И Елена пришла в себя, чтобы протяжно завыть, грызя толстый ремень, чувствуя каждым нервом дезинфицирующую силу спирта.
Так получилось, что Раньян не видел, как лекарка обрабатывает по-настоящему серьезные повреждения, и подошел к вопросу без лишних фантазий, копируя ее манипуляции с обычными царапинами. То есть щедро полил все из склянки. Таким образом Елена получила ожог тканей, лишнюю неделю заживления, боль в непогоду до конца жизни, а в качестве бонуса вылетела из ужасающего кошмара, словно от удара свинцовым молотом городского ополченца. Что-то задержалось в ее памяти, а что-то растворилось, ушло в небытие, как пыль через крупное сито.
* * *
Бретер и баронесса сидели по обе стороны от изголовья больной. После того как на раны положили компрессы из трав Марьядека и удалось влить женщине в глотку немного целебного отвара, Хель стало легче. Она больше не хрипела, роняя пену с посиневших губ, закатывая невидящие глаза, как одержимая, не рыдала так, словно все демоны преисподней терзали женщину картинами адских мук. Теперь… ей просто было плохо, как обычному человеку, который получил несколько переносимых ран и одну серьезную; потерял много крови, а ныне балансирует на краю, за которым ждет скоротечная лихорадка.
Раньян опять вытер пот с бледного лба Хель, долил уксус в плошку, где мочил компрессы от жара.
- Ее колотит дрожь, - нервно сказала Дессоль, ломая пальцы. – Ей холодно! Надо согреть!
Она потянулась к одеялу, свернутому в ногах больной, однако Раньян остановил баронессу:
- Нет. Не стоит. Она говорила мне, что лихорадка и внутренний жар… - бретер скривился, вспоминая. - Это признак борьбы с недугом. Нельзя кутать, потому что тело перегревается изнутри, может не выдержать сердце.
Растерянная, перепуганная Дессоль опять начала терзать собственные пальцы.
- Глупая женщина, - вымолвил едва слышно бретер, глядя на восковое лицо Хель с заострившимся носом. – Ведь достаточно было только попросить… Всего лишь попросить меня… И я бы не оставил никого из них живым.
В углу тихонько посапывала дремлющая Витора. Остальных сподвижников после завершения целительных процедур вежливо, но твердо изгнали в гостевое крыло, чтобы не создавать суету и не умножать страдания больной.
- Скоро утро, - невпопад заметила Дессоль.
- Да, - согласился Раньян.
Они молча посмотрели друг на друга поверх растрепанной рыжей головы Хель. Фехтовальщица совсем успокоилась и погрузилась в нормальный крепкий сон – лучший целитель ран. Дыхание женщины выровнялось, стало глубже.
- Она выживет? – спросила Дессоль.
- Скорее всего, - ответил Раньян. – Шрамы останутся.
- Да черт с ними! – в сердцах воскликнула баронесса, но тут же замолкла, поняв, что не стоит кричать в присутствии больной и спящей подруги.
Раньян неопределенно пожал широкими плечами, одернул все еще влажные рукава. В комнате остро, сильно пахло водкой и уксусом. Бретер искоса глянул на дворянку, она ответила ему столь же недоверчивым, настороженным взглядом. Несколько минут они так и сидели в молчании, посматривая то на спящую Хель, то друг на друга. Казалось, безмолвному поединку не будет конца то рассвета, но в один момент бретер вдруг тяжело вздохнул и опустил голову, будто признавая поражение.
- Я зайду… потом, - негромко и как-то потерянно сказал он. Добавил, спохватившись. – С вашего дозволения, разумеется.
- Я пришлю весть, если что-то изменится, - ответила Дессоль.