Игорь Николаев – Дворянство. Том 1 (страница 73)

А затем они с Еленой долго разговаривали, снова (и вполне искренне) пытаясь как-то притереть друг к другу разное понимание мира. Императору невероятно понравились «Звездные Войны», однако мальчик не понял конец. Елена завершила историю типичной победой добра с полной аннигиляцией зла, и Артиго недоуменно спросил «а зачем?». Здесь и обозначилась очередная точка непонимания, обусловленная разницей культур.

Для Елены абсолютно логичной, более того, единственно возможной формой глобального противостояния было уничтожение противника. Все для победы, тыл сражается в цехах наравне с фронтом, а в конце флаги победителей над вражеской столицей и оккупационная администрация. Соответственно, правильная империя побеждает, неправильная во главе с колдуном-узурпатором прекращает существование, чужие замки сносятся до фундамента, аристократия под неправильными гербами – те, кто остался в живых - упраздняется. Вот этого, то есть концепции тотальной войны, где в жертву победе приносится все и бьются до последнего солдата – Артиго не понимал. Точнее понимал, но в очень узком значении, как экстремальную форму кровной вражды.

Например когда ныне правящий владетель Малэрсида ни с того ни с сего по какому-то надуманному поводу взял и повесил одного из молодых Борзекков. По итогам развернувшегося побоища гордые, но бедные Борзекки закончились полностью, а императорские комиты, расследовавшие грязную историю, обогатились на поколение вперед (тут Артиго явно сконфузился, но честно пересказал слухи о грандиозных взятках, которыми, якобы, не побрезговал даже император). Елена могла бы пояснить, что это был за надуманный повод, но благоразумно решила - скромность украшает человека. Простой лекарке неоткуда знать такие подробности жизни высшей аристократии.

Почувствовав учителем в этот раз уже себя, мальчик зачитал женщине обширную лекцию о противостоянии многих благородных домов Ойкумены, включая королевские «замятни». Артиго знал буквально наизусть без преувеличения тысячи событий, имен, гербов, межродственных и деловых связей, фамильных привилегий и черт знает что еще. Причем свободно ориентировался в этой паутине, объединявшей примерно двадцать пять герцогских и королевских семейств, а также несколько сотен дворянских фамилий попроще. Елену подмывало выспросить про младшую дочь упомянутых Вартенслебенов, ведь мальчишка наверняка что-нибудь знал, но женщина снова придавила искушение, решив быть умной и сдержанной.

Если убрать словесную шелуху насчет «чести» и прочую мишуру смыслов, все истории Артиго были очень похожи. Они рассказывали об алчности, болезненной спеси, а также безудержной жестокости. Менялся лишь антураж в зависимости от локации и куртуазности участников. Бароны в диких местах выставляли посреди дороги колья с головами вражеских детей, графы в столицах устраивали подставные дуэли в стиле «десятеро на одного». Вассал убивал господина в церкви, затем рубил его жену, пытавшуюся закрыть собственным телом умирающего мужа. Настоящие честь и милосердие встречались нечасто и опять же носили специфический характер наподобие «люди чести достойно сдались в плен и пользовались большим уважением, а прочие были повешены ибо не к лицу держать слово, данное подлому сословию» или «подверг насилию жену и старшую дочь, малолетних же только убил». Но вот понятное Елене и привычное по литературе ожесточение «до последней капли крови» в этих повестях действительно встречалось редко и ограниченно.

Наверное, результат сугубо феодальной организации общества, подумала женщина. Все построено на сословиях, личных клятвах и привилегиях. Понятие нации пока отсутствует даже в теории, раса по большому счету одна, пусть с многочисленными ответвлениями. И держава опять же одна, потому что формально Старая Империя существует по сию пору, властвуя над всей обитаемой землей. Да и Церковь Единого – не католичество, попов крепко сдерживает аристократия, которой не нужны конкуренты. Поэтому настоящая вражда по большому счету может быть только личной и соответственно ограниченной возможностями ненавистника. Что ж, по-своему логично. Нет точки сосредоточения общей ненависти – нет и тотальной вражды на взаимное истребление, которая могла бы увлечь массы.

Точка ненависти… оборот ей понравился, но вылетел из памяти с той же легкостью, как возник, потому что вернулся Раньян, злющий, словно гиена. Приступы бешенства посещали бретера нечасто и выглядели ужасающе именно на контрасте с местными традициями проявления эмоций. Для мужчины в порядке вещей было кричать и рыдать в голос, бретер же как будто замыкался в себе, становясь очень грустным. В таком состоянии злобного меланхолика он походил на гранату с нестабильной взрывчаткой и выдернутой чекой.

Артиго сразу забыл про свою родовитую исключительность и завернулся в одеяло, как странник в плащ под ливнем. Да и Елена, глядя в темные глаза Раньяна, почувствовала холодок, предательски скользящий вдоль хребта в сторону копчика и ниже.

- Бери меч, - бретер не просил, а приказывал. – И ступай за мной. Посмотрим, чему ты научилась.

* * *

- Ты могла ему навредить.

Сейчас Елене стало по-настоящему страшно. Не от мертвого тона, которым была произнесена короткая фраза, и не потому, что Раньян говорил в процессе жестокого рубилова, не теряя дыхания. А из-за того, что бретер постепенно, шаг за шагом, увеличивал темп боя и, похоже, бил всерьез. Поединок, начавшийся как жесткий тест практикой, все больше походил на запланированное убийство. Типично бретерское, в соответствии с больной эстетикой цеха – прикончить красиво и стильно, как будто по правде и закону.

Женщина бы ответила, но боялась вылететь из ритма и «потерять воздух», так что ограничилась коротким, будто лай:

- Нет.

Хотя на самом деле, конечно, могла. Сейчас идея вытащить на доморощенный (да еще и зимний) футбол ребенка, только выкарабкивающегося из тяжелой болезни, уже не казалась такой хорошей. Наоборот, по здравому размышлению она представлялась более чем рискованной. Но объяснять разъяренному убийце, что женщину поразил блеск настоящего, живого интереса в глазах молодого старичка, тот момент, когда юный аристократ вдруг стал похож на обычного мальчишку… да, в сложившихся обстоятельствах пускаться в оправдания было бы неразумно.

Начинала подкрадываться усталость, меч казался тяжелее, а бретер наоборот, еще быстрее. Его мессер имел довольно сильный изгиб, нехарактерный для такого оружия, и больше походил на саблю с удлиненной рукоятью. И действовал им Раньян в классическом сабельном стиле, одной рукой, оперев другую в районе тазобедренного сустава. С каждым ударом Елена все больше уверялась, что мечник привел ее на полянку в южной стороне от города с твердым намерением здесь и оставить. Завалить просто так – было бы некрасиво, неправильно, предосудительно. А когда мастер случайно убивает не слишком искусного ученика… что ж, судьба.

- Ты хотела ему зла.

- Нет.

Послеполуденное солнце светило идеально, не слишком ярко, не слишком тускло. Температура так же располагала к бою, уберегая поединщиков от теплового удара. Поверхность вот подвела, но Раньяну подтаявший снег не мешал, бретер скользил на длинных ногах, как призрак. Елена пыталась, в соответствии с наукой Пантина, держать оппонента на расстоянии, всегда выводя клинок на кратчайшую линию между бойцами, так, чтобы любая атака противника сама по себе приводила его на острие. Но ее меч был для этого коротковат, а кроме того бретер обладал удивительным чувством дистанции и оружия, он раз за разом отбивал ее клинок своим, и Елена ничего с этим поделать не могла.

Она едва не поскользнулась, в последнее мгновение удержав равновесие. Елене все реже удавалось атаковать, в основном женщина оборонялась, причем «глухо», без возможности контратаки. Понимая, что с каждой секундой уходят силы, следовательно, и шансы на успех, поединщица отчаянно рубанула вертикально, целясь в голову, тоже по-сабельному, не с замахом, а описывая мечом круг вдоль тела, изнутри наружу. Раньян без всяких изысков принял удар на крестовину гарды, высоко, на уровне ключиц, и начал прием, когда поворот кисти дает возможность уколоть вражеское предплечье изнутри, а то и подрезать запястье фальшлезвием. Елена спаслась, лишь действуя на опережение, дернув руку вверх и в сторону, чтобы расцепить клинки. Тело все сделало само, по памяти тысяч и тысяч повторений, а сознание с фаталистичной отстраненностью подумало – вот и все. Фронтальное положение, оружная рука в стороне и парировать не может, щита нет.

Раньян как молния уколол ее в район солнечного сплетения, отступил на шаг, уперев оголовье рукояти ножа себе в грудь так, чтобы лезвие смотрело вверх. Позиция, означавшая - боец не намерен сражаться, вообще или сейчас. Обычно так показывали, что противник может поднять выбитое оружие, взять новое или просто умереть с достоинством. Елена тоже отступила, повинуясь лишь инстинктам, что требовали сбежать как можно дальше от черного убийцы. Одежда на ней вымокла, дыхание прерывалось, меч казался тяжелым, словно турецкая гиря. Свободной рукой Елена быстро ощупала рану и под пальцами оказалась лишь дырочка в куртке. Кажется, острие даже не поцарапало кожу.