Игорь Николаев – Дети Гамельна (страница 8)

Святой отец шевельнул рукой, и из просторного рукава прямо в ладонь скользнула рукоять длинного стилета доброй итальянской работы. Монах дрожащими пальцами перехватил оружие поудобнее и перекрестил дверь, понимая, впрочем, что если нечто, затаившееся снаружи, решит войти, то его, Йожина, вряд ли что-нибудь спасет. Кот замолк, только прижался плотнее, все так же дрожа.

За бревенчатой стеной что-то стукнуло, затем зашуршало, словно кто-то вслепую шарил широкими ладонями по дереву, выискивая малейшую щелку. Пот холодными струйками потек по спине Йожина, в животе словно завязался тугой узел. Рука дрожала так сильно, что острие стилета выписывало в полутьме широкие петли, словно то была кисть живописца.

Шуршание меж тем переместилось на ставни, Йожин панически начал вспоминать, закрыл ли их изнутри, когда природа звука снаружи изменилась. Шорох превратился в скрипящий скрежет, пронзительно ввинчивающийся в уши. Так скрипит дерево под долотом резчика. Или под длинным острым когтем.

Стук, затем скрежет. И снова в том же порядке. Жуткие звуки поднимались все выше, словно нечто снаружи поднималось на цыпочки. А когда заскребло из-под самой крыши, Йожин осознал, что создание тьмы лезет по стене, что твой паук.

Монах собрал всю силу воли, что у него оставалась, и тихонько выбрался из кресла. В проеме чулана возникла жуткая рожа, обрамленная клокастой шерстью, как у оборотня, Йожин полузадушено вдохнул, замахиваясь неверной рукой, но узнал мэтра Крау. Следопыт-воронознатец проснулся и выглядывал из своей каморки — мертвенно бледное лицо и огненно-рыжая борода. Ворона монах не заметил и мимолетно подумал, что если птица почуяла беду так же, как и кот, то сейчас Гарк, наверное, сидит в самом дальнем и темном углу, укрывшись за потолочной балкой.

Перестук переместился на крышу, а затем неожиданно стих. Йожин даже под страхом трибунала не смог бы сказать, сколько он простоял так, с кинжалом наизготовку, ловя любой звук, доносящийся снаружи. Свеча догорела, мрак захватил дом в свои удушливые объятия, а монах все ждал, когда дверь вылетит, сорванная с петель одним могучим ударом. Ждал и молился, не уставно-казенно, повторяя заученные слова, а, как ребенок, моля Господа всей душой.

Когда пропел первый петух и щели в ставнях едва заметно заалели, предвещая рассвет, Йожин понял, что его молитва достигла небес. И упал без сил — уставшие ноги отказались слушаться.

Поутру деревня стояла пуста и безжизненна, словно вымерла за одну ночь. Когда же путники стали по одному выбираться наружу, они старательно прятали глаза и почти не разговаривали друг с другом. Кто-то просто опасался вспоминать ночного гостя, который, похоже, навестил почти все дома. Кто-то стыдился своей трусости. Котяра же буквально прикипел к Йожину и не отставал от того ни на шаг.

Гарольд вернулся, когда солнце поднялось в небо, все еще цепляясь самым краешком за густую щетину леса. Девенатор был цел и невредим, но вид имел немного странный. Если накануне он казался мрачен и не особо приветлив, то сейчас смотрел на все вокруг скорбным и невыразительным взглядом. Словно получив известие о смерти близкого и дорогого родственника. Девенатор молча проследовал в дом старосты.

— Вина? — спросил смурной и слегка бледный Швальбе, не снимая руки с рукояти палаша. Ландскнехт растерял немалую долю гонора и теперь относился к спутнику с куда большим пиететом.

— Воды, — коротко отозвался Гарольд, отставив в угол копье и снимая перевязь с саблей, крепившейся на поясе сзади.

— И что? — дипломатично спросил Йожин.

Девенатор молча снял шлем и сел за стол. Швальбе поставил перед ним кувшин и чашку.

— Нахцерер, — ответил одним непонятным словом Гарольд и наполнил чашку чистой колодезной водой. Руки старого девенатора дрожали.

— Что за нах… цер… — запутался Швальбе. — Никогда про такого не слышал.

— Нахцерер, — повторил Гарольд.

— Вампир немецких земель, — негромко пояснил Йожин и по памяти зачитал отрывок из «Бестиария Брэмсона»:

— Сидит в могиле, рвет на себе саван, никогда не закрывает левый глаз. Подманивает родственников и убивает их одного за другим. Если приманивать некого, начинает пожирать саван и затем части собственной плоти.

— …! — коротко и емко выразил свое отношение к услышанному Гунтер.

— Не совсем, — невыразительно откликнулся Гарольд. — Не совсем…

Он пил не спеша, мелкими глотками, держа чашку обеими руками.

— Кладбище действительно есть, — продолжил девенатор в ответ на молчаливые вопросительные взгляды. — При нем деревня, то есть то, что от нее осталось. Не с Черной Смерти, гораздо позже. Дома еще стоят кое-как, хоть и сгнили почти целиком. Погост…

Гарольд сделал глоток.

— Погост изрыт норами, как хороший сыр дырками. Обитатель копал не один год. Это его логово, обустроенное на совесть.

— Ночью приходил… кто-то.

— Он и приходил. Я залег в засаде, в полночь тварь выползла из-под могильной плиты и отправилась на прогулку. Получается, в гости к вам.

— А я думал, ты ей башку с плеч снимешь, — расхрабрился Швальбе.

Гарольд промолчал. Против обыкновения Йожин не стал одергивать наемника, во взгляде монаха так же, как и у ландскнехта, читалось недоумение.

— Обезьяна Господа… — устало сказал девенатор.

— Чего? — спросили в один голос монах и ландскнехт.

— Дьявола называют обезьяной Господа. Потому что он не может повторить ни одно божественное творение и, тем более, не способен превзойти. Он может только обезьянничать, творя уродливые подобия. И чем страшнее тварь, чем опаснее, тем она ущербнее. Когда я был молод, то долго выслеживал одного… одно создание… Его не брали ни сталь, ни серебро. А нужно было всего лишь ткнуть в тень острым ножом. И сгинула нечисть…

Гарольд отставил пустую чашку и откинулся, привалившись к стене, сплетя длинные сильные пальцы.

— Ну так убей скотину, и дело с концом, — предложил Йожин. — Если он такой … ущербный. Или давай гонца зашлем, будет через неделю тебе подмога.

— Нахцерер, — повторил Гарольд. — У него нет никаких особых умений. Не летает, не оборачивается туманом, не превращается в крыс или волка. Умирает от обычного клинка. Он просто… очень быстрый и сильный. А я…

Йожин яростно потер тонзуру, уже понимая, что имеет в виду девенатор.

— А я уже не тот, что прежде, — закончил охотник. — Потому и не стал с ним драться ночью. Надо лучше подготовиться.

— Гонца зашлю, — пробормотал монах. — Вот прямо сейчас напишу послание и зашлю.

— Нет времени, — с мертвящим спокойствием сказал Гарольд. — Уже нет времени. Тварь почуяла людской интерес и приходила на разведку. Почует опасность — сбежит. Ищи потом… Поэтому его надо убивать без промедления. Ползти под землю — все равно, что самому себя хоронить. Ставить капканы — не получится, слишком много выходов на поверхность накопано. Так что придется выманивать наружу и драться с ним. Нахцерер не боится солнца, но слабеет под ним. Днем не выползет. Потому — сегодня. Ночью.

Швальбе снова выругался. Йожин пробормотал под нос что-то на латыни, по звучанию весьма далекое от благочестивой молитвы.

Девенатор снял кожаную кирасу и вместе со шлемом сложил обратно, в сундук. Немного подумал и отправил туда же саблю. Взамен же извлек несколько иных предметов. Швальбе, разглядев их, сплюнул и вышел из дома. Йожин молча наблюдал за тем, как охотник раскладывает на столе мелкозернистое точило, ящичек из полированного дерева, чекан с узким клювом и немецкий боевой нож «кригмессер», похожий на короткую саблю, но с длинной открытой рукоятью. Гарольд подхватил орудие, выписал в воздухе сложную фигуру, провернул клинок вокруг кисти. В движениях не было ни капли наигранности, мастер не рисовался, но оценивал гибкость связок и крепость сухожилий.

— Прочнее, легче, быстрее, — лаконично пояснил девенатор, отвечая на невысказанный вопрос монаха насчет смены оружия. — Для особых врагов.

Вернув нож на стол, Гарольд открыл хитрый запор ящичка. В шкатулке, на укрытом мелкой стружкой ложе, лежало несколько бутылочек темного стекла с притертыми пробками.

— Толченая печень вампира, разведенная на крови оборотня? — неловко пошутил Йожин. — Курительный порошок из растёртых костей неупокоенного?

— Вытяжка белладонны, для ночного зрения. Настои мухомора и африканского ореха кола — для бодрости. Толченая ивовая кора — от лихорадки. Еще полезные снадобья. И… — Гарольд поднял на уровень глаз самую маленькую бутылочку, залитую воском. — Маковый дурман с разными редкими травами. На самый крайний случай.

Стукнув дверью, вошел Швальбе, неся на плече здоровенное ружье. Сел на табурет и, старательно не обращая внимания на все вокруг, стал раскладывать приспособления для чистки и снаряжения.

Восьмигранный ствол оружия крепился к ореховому ложу с длинным, на всю длину ствола, цевьем. Железные и медные части оснастки были лишены обычной резьбы или чеканки, посверкивая гладкой полировкой. Целик и мушка тоже медные, с крошечными стеклянными кристалликами в дополнение. Оружие казалось новым и дорогим, даже несмотря на отсутствие украшений, но при этом замок был фитильным.

— А я-то думал, что ты из арсенала стащил… — протянул монах, отгоняя ногой приставучего кота.

— Штуцер называется, — пояснил Швальбе, проверяя замок и ход рычага. — Ствол нарезной, бьет точно на полторы сотни саженей, дальше тоже достает, но уже не прицельно.