Игорь Николаев – Дети Гамельна (страница 42)

А еще наметанный кабацкий глаз углядел, что задумчивые пальцы старшего гоняют по залитому пивом столу серебряную монету, да не барахло нынешней военной чеканки. Сосед командира, молчаливый верзила, перебирал звенья толстенной цепочки с образком. А цепь такова, что не на шее болтаться, а поперек Босфора протягивать. Только и шея под стать, такую и опытному палачу одним ударом не перерубить…

— Что дальше, Гунтер? — сержант Мирослав дождался, пока назойливый трактирщик уберется подальше, унеся за собой шлейф вони подгоревшего масла и прокисшего пива.

— Не знаю, — меланхолично ответил Швальбе и потянулся за кружкой. Ухватил. Грязная ручка вывернулась из ладони и упала вниз, но до пола не долетела…

— Не роняйте, герр капитан! — поймавший протянул сосуд обратно.

— Спасибо, Хуго! — Швальбе кивнул Бывшему. «Бывший» — это прозвище. Кого-то когда-то вдруг осенило, что Хуго Мортнес никогда не был тем, кем хотел казаться в данный час и в данное время. Он всегда был бывшим. Студентом, чернокнижником, пикинером, советником Особой Канцелярии Императора Священной Римской Империи. Даже сумасшедшим немного побыл, больно и страшно обжегшись на последствиях собственной ворожбы. Но каким-то образом сумел вернуться в здравый рассудок и сумасшедшим тоже был — «бывшим».

— Так вот, о чем это я? — вопросил в пространство пьяный уже капитан.

— О будущем, — сержанта Гавела можно было сажать в какой-нибудь мастерской. И чтобы резцы упорных, но не особо умелых учеников резали из мрамора фигуру, олицетворяющую уныние. — О нашем скорбном будущем.

— А его у нас нет! — радостно оповестил всех собравшихся капитан и с энтузиазмом запустил кружкой в стену. Смятая ударом бедняга уныло откатилась обратно, точно под ноги компании. Кто-то поднял кружку, мягкий металл будто сам собой гнулся под сильными пальцами, возвращаясь к исходной форме.

— Нет у нас будущего! — продолжил Швальбе. — И настоящего у нас тоже нет. Вот прошлое… — капитан замолчал, внимательно глядя на свою банду. — Мои поздравления, славные боевые друзья, наш постоянный наниматель, достославный орден Deus Venántium в полной жопе!

Мортенс прошептал что-то в ответ, но поскольку делал он это, не отрываясь от поглощения пива, то получилось неразборчивое бормотание.

— Вот прошлое у нас величественное, заслуженное и достойное песнопений. Так, Бывший? — воззрился на него капитан.

— Ага, — за Мортенса ответил Отто Витман, тот, который спасся от зубов Морского Змея и выжил потом в ледяных водах Немецкого Моря. — Мы достойны песен, чтоб непременно героических. А смысл?

— Нету смысла и не будет. Потому что там, где начинается жизнь — кончается справедливость и наступает полнейшая бессмыслица, — кружку капитану так и не вернули, опасаясь новых безобразий, поэтому Швальбе размахивал в густом воздухе придорожного трактира пустой ладонью. Словно мух отгонял.

— Камараден! — тяжело поднялся со своего места Густав, немолодой уже, но крепкий ландскнехт — «доппельзольднер», тот, что с цепью. — А давайте я зарежу хозяина-кабатчика?

— Эт еще за что ты его резать собрался? — тут же уточнил Мирослав. — Нам еще трупов не хватало. Кто пиво подносить будет?

— А чего он всякую гадость в пиво-то добавляет? — по-детски как-то попытался оправдаться Густав. — Капитан если начал философии разводить, значит все, мухоморов объелся.

— В жизни себе не позволял клиентов травить! — у хорошего трактирщика не только зрение хорошее должно быть, но и слух. Иначе не услышишь за гомоном людским, как сговариваются лихие людишки взять да зарезать кого. Компания в трактире сидела всего одна, поэтому ни одно слово мимо чутких ушей не прошло…

— Клади лупару свою на место, — миролюбиво сказал Швальбе воинственно настроенному хозяину. — Не то в жопу засунем да картечинами всю твою дурь выбьем к чертовой матери. Не видишь — шутим.

— Шутники, мать вашу так… — с философской грустью ответил трактирщик, но ружье, больше похожее на здоровенный пистолет, под стойку убрал. — Не лупара это. Я, чай, не итальяшка, а честный аугсбуржец! Повадились такие… Сидят весь день, пиво пьют. И шутки все шутят и шутят. Под вечер уходят, а потом трупы за околицей что ни день. Горлы, зубьями перехваченные до кости. И виноград давленый кругом.

— Виноград?! — хмель слетел моментально. И со всех сразу.

Трактирщик аж замер на месте, едва не уронив очередной пивной кувшин. С буйной компании в один момент слетели хмель и угрюмое веселье.

— Ну да. Виноград, — непонимающе уточнил трактирщик, на всякий случай отступая подальше за стойку. — Мелкий такой. Черный, кислючий, аж зубы сводит. И где его только среди зимы-то находят?

— Пить, — коротко бросил Швальбе очень спокойным выдержанным голосом, без прежней пьяной расхлябанности.

— Вина, может? — с надеждой спросил трактирщик.

— Воды, — кратко уточнил капитан.

Несмотря на ночную пору, место нашли быстро. Да и как не найти, если во главе короткой процессии на здоровенном норице сидел трактирщик, уже не один десяток раз проклявший свой длинный язык. Мастеру кастрюль и кувшинов было страшно, даже несмотря на пригоршню талеров, коих ему щедро насовали за пазуху, прежде чем посадить на коня и на всякий случай привязать к седлу.

В трактире капитан долго выпытывал подробности, сверля змеиными глазами, вытаскивая на Свет Божий все потаенное из трактирной души. Но хозяину заведения скрывать нечего было. Да и зачем? Ну, сидели тут позавчера рейтары. Числом десятеро. Рожами — разбойники вылитые. Совсем не как Ваши орлы, герр капитан, что Вы, что Вы… Посидели, пять кувшинов пива выдули, да на ночь глядя и выдвинулись. Хотя предупреждали ведь их. Сам лично и предупреждал! А сам откуда знает об опасностях? Так у нас тут каждая собака знает! Опасно в сторону Штутгартского тракта ездить. Особливо, если ночь в лесу Дракенштайна застанет. Почему опасно? Дык потому же, что собак в селе нету, ни одной. Не заживаются, уж с полгода как. Поняли? Поняли, герр капитан, по глазам вижу, что поняли.

Вот… А рейтарам сиднем сидеть осточертело, вот и рванули. То ли заказ их ждал, то ли кто из врагов в тех краях обретался. Да… С утра на них как раз и наткнулись. Все десятеро в лохмотья порваны. И денег ни медяка. А мошна у каждого набита была. Да… Собственными глазами видел. И серебро было, и золото мелькало. Кроме денег? Все на месте, что и удивительно. Для пришлых, вестимо, удивительно. Для нас, местных, — не особо… Лошади разбежались, долго потом ловили.

— Покажешь, — коротко сказал капитан. Трактирщик и оглянуться не успел, как уже качался в седле. А банда на рысях шла к нужному месту…

— Здесь, — сказал проводник.

Мог и промолчать. Красноречивее любых слов все рассказывал снег. Вытоптанный, окровавленный. И хранящий следы россыпи волчьих лап, уходящих в разные стороны от перекрестка.

Несколько солдат спрыгнули на землю. Остальные, перестроившись в круг, ощетинились стволами ружей. Трактирщика сняли с коня и тоже сунули в руки тяжелый рейтарский пистоль. Простояли недолго, с квадранс, не более. Капитан с одним из сержантов на брюхе буквально исползали залитый кровью перекресток, подобрали какие-то неприметные частички, упрятали их подальше, в нагрудные кошели…

— Возвращаемся.

Назад ехали без спешки. Торопиться было некуда. Восходящее Солнце уже окрасило первыми лучами темные верхушки подступающего к Штутгарскому тракту леса, прячущего в своей глуши ответы на многие вопросы.

И ответы эти следовало вырвать недрогнувшей рукой.

Невдалеке раздался вой, разом вырвав из объятий больной полудремы. Мирослав приподнял тяжелую голову, с трудом разомкнул уже смерзшиеся ресницы. Новый приступ боли выжал из глаз непрошеную слезу.

Неведомая тварь выла хрипло, надсадно, ее ор разносился под сводами леса, как вопли целого легиона грешников в аду. Видимо, кто-то из стаи остался в живых и спешил, готовясь отомстить за Хозяина, упокоенного сержантом свинцом и доброй сталью. А может, то и не оборотень, у Шварцвольфа хватает прислужников всех разновидностей.

Плевать… Уже не успеет.

Вой вновь вознесся к черному звездному небу, но на высшей точке внезапно оборвался оглушительным визгом и устрашающим хрипом, который почти сразу смолк. Словно воющий получил в глотку добрый удар широким клинком, и звуки бессильно рассыпались о твердый клинок.

Есть еще живые! Кто-то есть! Такая весть приободрила, но ненадолго и слабо — в такое время и в таком лесу одинаково опасен любой встречный. Сержант попытался повернуться поудобнее, чтобы не валяться вовсе уж негодным хламом. Не вышло. Руки подвели, изжеванная клыками оборотня кисть подломилась, прошивая тело молниями боли.

Совсем рядом легонько захрустел снег. Под ногами, не лапами. Все ближе и ближе. Мирослав, стискивая зубы, все же сумел кое-как изогнуться и вытащил из сапога короткий кривой нож. Последнее оружие, оставшееся при нем, не бог весть что, но на худой конец сойдет и это. Умирать без боя не хотелось, да и как умирать, если камрады дерутся, пока могут держать оружие! Не положено тебе, сержант, умирать. Не положено!

— Убери бесполезное железо, человек! — тонкий голосок вымолвил короткую фразу очень странно, мелодично. Говоривший стоял позади и сбоку, это определенно была женщина, ее слова повисали под заснеженными ветвями, как снежинки, танцуя и выпевая свою загадочную песню. В голосе лесной путницы не было злобы или угрозы, но Мирослав покрепче стиснул рукоять ножа немеющими пальцами.