Игорь Николаев – Дети Гамельна (страница 36)

За спиной послышался непонятный шум, больше всего похожий на поступь арденского тяжеловоза с парой десятков кинталей веса на горбу. К шагам примешивался скрип несмазанной телеги. Ветеран шмыгнул носом и, не оборачиваясь, сплюнул в реку, выражая этим презрение к несправедливости мироустройства. Шаги и скрип приближались, отставной аркебузир обернулся, вглядываясь в темноту. Не хотелось бы попасть под колеса из-за нерасторопности возницы. По мосту редко ходили фонарщики, разве что в кабак, а луна, как на грех, скрылась за тучей.

Минута-другая прошли в тягостном ожидании. Тяжело бухали по камню ноги. Шаги, казалось, доносятся с обеих сторон моста. Амедео без лишних слов вытащил из потертых ножен старый кинжал. Армейская привычка сработала. Опасность — хватай оружие, а там видно будет. Спрятать недолго.

Бум. Бум. Бум.

Что-то неправильное чудилось в этом звуке и наконец идальго понял, почему вдруг чутье забило тревогу. Тяжкую поступь не сопровождало позвякивание подков. А пускать неподкованную лошадь по брусчатке мог только полоумный.

Или то шла вовсе не лошадь с телегой.

В ночном воздухе повеяло странным и неуместным здесь запахом — так пахнет в поле после сенокоса и на лесопилке, где пластают свежие доски.

Тьма с ближней стороны моста заклубилась, уплотняясь, и собралась в высокую массивную фигуру. Больше всего она походило на здоровенного верзилу высотой, самое меньшее, в полтора человеческих роста, пропорционально широкого во всех частях. Гигант передвигался мелкими, размеренными шагами, словно ему было тяжело влачить собственный вес. Причем «руки» оставались неподвижными, они безвольно висели вдоль широченного торса, доставая едва ли не до колен.

— Che cazzo… — растерянно прошептал Амедео, соображая, что делать дальше. И в тот момент, когда в сознании забрезжила более чем здравая мысль «бежать!» к аркебузиру метнулось что-то длинное, схожее с плетью. Свистнуло, сорвав шляпу, больно резанув по уху. Шляпа была хорошая, почти новая, меньше трех лет носки. Боль обожгла, как угли, и южная кровь вскипела в жилах ветерана.

С воинственным воплем «Buca di culo!» Амедео прыгнул к здоровенному противнику, замахиваясь кинжалом. Конечно, с одной рукой получилось не так споро, как во времена шальной юности, но и так вышло неплохо. Аркебузир нырнул под вражью руку, что была и размерами, и скоростью, а вернее, медлительностью, схожа с колодой. Ударил длинным клинком в живот. Вместо того чтобы войти в плоть по самую рукоять, кинжал стукнул обо что-то твердое и с пронзительным звоном переломился. Удар отозвался в плечо резкой болью. Амедео отшатнулся, и новый замах гиганта прошелся вскользь, рванув щеку твердыми и жесткими пальцами.

Или не пальцами, потому что больше всего это походило на обломанные древесные сучки…

Пылкий идальго, наконец, сообразил, что судьба свела с соперником малость не по его силам, однако прозрение запоздало. Ветеран развернулся, чтобы бежать стремглав, но удивительная «плеть» зацепила за щиколотку, опрокинула на грязные скользкие булыжники. Подняться Амедео уже не успел — гигант с неожиданной ловкостью присел, громадные лапы сомкнулись, захватывая человека в жесткий капкан, как беспомощную мышь.

Катанни захрипел. «Ладони» врага сжимали грудь с такой силой, что, казалось, вот-вот затрещат ребра. Амедео подняли в воздух, поднесли к тому месту, где у людей обычно располагается голова. Головы не было, вместо нее вырастал из покатых плеч широкий нарост, изборожденный трещинами и наплывами. В нем можно было угадать гротескное подобие лица с широченными надбровьями, темными провалами глубоких глазниц. А вот рта чудище было лишено.

«Не сожрет» — с каким-то удивительным, неуместным облегчением подумалось Амедео. И в это мгновение создание крепче сжало подобия рук. Воображаемый хруст костей сменился самым что ни на есть настоящим. Когда тело человека перестало конвульсивно вздрагивать и повисло подобно мокрой тяжелой тряпке в громадных ладонях, чудовище несколько раз ударило мертвым телом о собственную грудь, словно турецкий борец пехливан.

Луна продолжала прятаться за тучами, словно не желала видеть черные, смертоубийственные дела, творящиеся на земле. В кромешной тьме сверкнул далекий, но приближающийся огонек — поздний фонарщик все же решил пройтись по мосту.

Страшное создание грузно протопало к парапету и перевалило останки несчастного калеки через ограду. Воды безымянной реки, маслянисто булькнув, сомкнулись над мертвецом. Обильные брызги крови на туловище монстра таяли на глазах, пропадали бесследно. С тихим потрескиванием затянулся скол, оставленный кинжалом.

Через четверть часа фонарщик ступил на мост. Будь он внимательнее, то расслышал бы удаляющийся мерный стук, словно конь-тяжеловоз катил скрипящую телегу. И увидел бы несколько мелких щепок да бурые потеки на камнях. Но полусонный миланец со светильником на длинном шесте не обратил внимания на такие мелочи. Сломанный кинжал скоро обрел нового хозяина — забулдыгу, наткнувшегося на брошенное оружие в дрожащем мареве раннего утра…

Столяр Карло Бертоне по прозвищу «Папа» смотрел на мир большими глазами, похожими на витражи собора св. Петра — такими же стеклянными и неподвижными, не от мира сего. Окружающая действительность с трудом пробивалась сквозь плотную завесу тревожных раздумий. Бертоне неподвижно сидел, отбивая указательным и средним пальцами нехитрый ритм.

Старый Карбаджи, опытный трактирщик, заметив, что верный посетитель находится в полнейшей прострации, не медлил с добавкой. А горячее вино, хоть и согревает нутро, но очень уж сильно бьет по голове… Впрочем, действие вина столяр тоже не особо и замечал. Другая беда грызла нутро владельца изрядной мастерской и истого католика.

Карло мог поклясться чем угодно, что… Нет, невозможно произнести вслух. Или все же возможно? Не произнести, а возопить, выйдя к Дуомо, к Миланскому собору, что свершилось страшное — Дьявол победил Господа! И пусть страшная беда случилась лишь с одним человеком, с ним, с Карло Бертоне, несчастным столяром из Милана…

Будь проклят тупоумный лесоруб Джузеппе Фарина по прозвищу «Малыш», что притащил бревно в мастерскую. «Мадьярский дуб, мадьярский дуб». И что бы с того, что мадьярский? Разве от этого он становится схож с красным деревом, привозимым из-за океана? К тому же, в самой Буде это дерево зовут дубом итальянским. Режется плохо, но не щепится…

И будь проклят Дьявол! Верно, он увлек ослабевший разум столяра, запутал в хитром, безвыходном лабиринте грез и высокомерных чаяний. Иначе с чего бы вдруг Карло забыл покой и сон, долгими часами терзая неподатливое бревно всевозможными инструментами? Зачем бы изощрял все навыки и приемы работы с благородным материалом, так, словно вдохновенно творил священный дар самому папе?

Столяр трудился, как проклятый (да наверняка и был таковым!). Работа захлестнула с головой, оставив где-то за спиной все остальное. Мастер забыл про все, пока, наконец, не очнулся от морока самым прозаическим образом. Нож, снимающий тонкую стружку, зацепился за невидимый сучок и с хищным восторгом впился в подушечку пальца. Отточенное лезвие пробило броню заскорузлых мозолей едва ли не до кости. Кровь хлынула так, словно мастер отрубил себе руку или перехватил ярёмную вену, темно-красный поток обильно оросил заготовку.

Бертоне встряхнулся, будто проснувшись от долгого хмельного сна. Столяр не на шутку испугался — вдруг повредил какую важную жилу и сейчас истечет кровью? Нет, повезло. Нашлась чистая тряпица, а к ней кусок свежей смолы, чтобы залепить порез…

Только завязав последний узел на повязке, «Папа» вновь взглянул на результат работы и невольно вздрогнул, чувствуя, как волосы шевелятся на седой макушке. В мечтах столяр творил нечто прекрасное, возвышенное. Сейчас же перед ним лежал грубый деревянный истукан, повторяющий в общих чертах людскую фигуру, но раза в полтора больше. И, что удивительно, на желтоватой поверхности не оказалось ни одной красной капли. Хотя «Папа» мог бы поклясться, что кровь из порезанного пальца хлестала прямо на грубо обработанную морду истукана. Огромной деревянной куклы. Bambola di legno…

Карло провел ладонью по горячему, вспотевшему лицу, пытаясь сообразить, что за сумасшествие овладело им? Кому нужна кривая деревянная статуя, когда в нынешние скудные времена даже за резную мебель не выручить и бланки.

В руку, словно сама собой, ткнулась кружка. Пальцы ощутили призывное тепло позеленевшего медного бока — верно, вдова, у которой Карло снимал жилье, приготовила глинтвейну и оставила на столе, не решаясь отвлечь деревянных дел мастера. Столяр глотнул, не отрывая взгляд от чурбана, и взвыл от боли. Невесомая перчинка, привезенная из Нового Света, размолотая в пыль миниатюрной мельничкой на кухне, коварно застряла в дупле рассыпающегося зуба, обожгла, пронзив челюсть раскаленной иглой.

Это было уже чересчур — порезанный палец, больной зуб, чурбан…

Карло сходил на кухоньку, за гвоздичным маслом. Только оно и спасало от зубных болей, что недавно стали докучать столяру. Вернулся, полный решимости распилить дело рук своих на куски и переколоть на дрова, пока деревянного человека не заметил чей-нибудь недоброжелательный взор. А то недолго и идолопоклонником прослыть, а от этого до костра — пара шагов, и те мелкие.