Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 144)

Представление о поведении ответственного работника в деревне, среди односельчан, дает зарисовка, помещенная в 1920 г. в одной из вятских газет:

«Приезжает на родину, в деревню Сарапул[ьского] уезда комиссар и требует от крестьян:

— Дайте мне лошадь и корову.

Испуганные крестьяне собрали денег, купили и представили.

— Муки 5 пудов!

Представили.

К счастью, злополучный комиссар попался и был препровожден в Сарапул, где предстал перед судом ревтрибунала.

Таких "ответственных", набивающих свои карманы, очень много ездит по нашим деревням» [1869].

Среди претензий сельских жителей к местным представителям власти фигурировали и первоочередное обслуживание при завозе товаров, и принуждение крестьян к обработке их полей и огородов, и использование общественного зерна для рыбной ловли в условиях начавшегося голода 1921-1922 гг. Нередки были и притязания сексуального свойства. Осенью 1919 г., оставшись без средств к существованию, красивая крестьянка — 19-летняя вдова А.П. Чижова, поступила на службу переписчицей в Ворсинский волисполком и стала жертвой домогательств со стороны его председателя и секретаря. За покладистость ей обещали перевод в писцы первого разряда, за строптивость — грозили увольнением.[1870] Трагическую историю поведали скупые строки частного письма, перехваченного Уфимским отделом военной цензуры в апреле 1920 г.:

«Он хотел спасти меня и всю семью, а также и вас, но, Лиза, какая тяжелая драма впереди, мне приходится платиться жизнью насильно, против моего желания. Я должна выйти за него замуж или буду расстреляна».[1871]

Кто-то пытался сопротивляться вымогательствам и домогательствам власть имущих, другие полагали более разумным подчиниться силе. Третьи сами провоцировали нарушение закона, пытаясь таким образом найти покровительство. Одна из крестьянок Ижевского района, поднеся председателю волисполкома кадку меда и пригласив к себе «погостить», так объяснила односельчанкам свое поведение: «Ничаво, бабоньки, — теперь за меня приститатель заступится: ничо красны-то не отберут».[1872]

Наибольшее неудовольствие населения вызывал произвол стражей порядка — своеобразный символ слабости силовых государственных структур. Предметом жалоб граждан и озабоченности ЧК являлись несанкционированные обыски и незаконные реквизиции, поощрение самогоноварения и пьянство, сотрудничество с криминальным миром и личное участие в хищениях и грабежах.[1873]

О том, что обыск руками официальных лиц порою мало отличался от налета грабителей, свидетельствует воспроизводимое без исправлений заявление в Полетаевский станичный исполком И.С. Овчинникова от 24 января 1920 г.:

«21 сего января около 12 часов дня явились 5 человек, двое из них будто бы принадлежат Чрезвычайной Следственной Комиссии Харитонов и Задыхин, скомандовав "ни с места", поставили к выходным дверям вооруженного милиционера, предъявили мне обыск, причем дети у меня пустились бежать и, собравшись в один угол, начали разрывая душу, плакать и кричать со страха, ибо белыми в бытность их у власти у меня произведено было не менее десяти обысков, тем хотя служили поводы, те обстоятельства, что мои сыновья были ярые большевики и служащие когда-то в Советской власти, а теперь два года гниют в тюрьме, но и красные, видно, мне плохо благоволят.

Тов[арищ] Харитонов начал рыться во всех сундуках, комодах и в ящиках, причем отобрал, что ему нужно и унес с собою.

Отобрано сорок дюжин мелкого калибра конвертов, изломанный из числа детских игрушек штемпель, машинку постригаться (испорчена) и старые карты, взял было имеющийся около полфунта перцу, но возвратил обратно.

Заявляя о вышеизложенном, прошу станичный исполком навести справки, скоро ли будет конец подобным глумлениям над мирными гражданами».[1874]

Развернутый перечень претензий к милиции содержит информационные материалы башкирских чекистов за январь 1922 г.:

«Отношение населения к милиции почти враждебное, последнее вызвано стихийной бездеятельностью, злоупотреблением, взяточничеством, пьянством, картежной игрой, грубым обращением, участием в кражах, разбое, расстрелах, бандитизме, чинами милиции все последнее создается на почве полного отсутствия регулярного снабжения продовольствием и жалованием. Чины милиции поставлены в невыносимые материальные условия, их труд своевременно не оплачивается. Голод в БССР усугубляет это положение».[1875]

Некоторая коммерциализация жизни с переходом к НЭПу не замедлила сказаться на поведении советских чиновников. Коррупция приобрела столь широкий размах, что при Совете труда и обороне под председательством Ф.Э. Дзержинского была создана специальная Комиссия по борьбе со взяточничеством, которая 6 октября 1922 г. распорядилась создать при всех областных и губернских совещаниях аналогичные временные комиссии для проведения «ударной» кампании во всероссийском масштабе. Ее подготовка велась в обстановке строгой секретности: Москва подчеркивала, что «существование и деятельность комиссий при Облэкосо и Губэкосо не подлежит оглашению».[1876] Видимо, организаторы фактически очередной тотальной чистки — в комиссии входили представители ГПУ, наркомата юстиции, рабоче-крестьянской инспекции и ВСНХ — пытались учесть опыт прежних, малоэффективных попыток очистить ряды управленческого аппарата.

Подготовка кампании по борьбе с коррупцией оказалась актуальной и для Урала. В циркулярном письме №5, обращенном ко всем секретарям волбюро и рядовым членам РКП(б), Челябинская губернская информационная тройка при губотделе ГПУ доверительно писала: «Всем нам хорошо известно, каких размеров достигло взяточничество во всех областях хозяйственной жизни республики».[1877]

Таким образом, внедрение во властные структуры для многих служило способом приспособления к новым условиям существования. При этом мизерность официального материального вознаграждения компенсировалась систематическим нарушением закона. Правда, подобная техника выживания была сопряжена с повышенным риском. Представители власти были на виду и при смене режимов оказывались первой жертвой гонений. В их разоблачении активно участвовало и само население, в том числе сводя личные счеты. Каждый из режимов стремился во имя собственного укрепления избавиться от ненадежных сотрудников и предпринимал регулярные чистки властных подразделений. Так, только за январь-февраль 1921 г. за халатное отношение к работе, пьянство, взяточничество, спекуляцию и другие должностные преступления к ответственности был привлечен 71 сотрудник Екатеринбургской губернской милиции, в том числе 32 коммуниста. В ночь на 27 июня 1921 г. в Троицке по обвинению в насилии над арестованными, взяточничестве и хищении вещественных доказательств был арестован весь личный состав уголовного розыска. В ноябре того же года из милиции Вотской области были изгнаны 125 человек.[1878]

Тем не менее, риск, видимо, считался оправданным, игра стоила свеч. Ни профилактические мероприятия, ни суровые санкции не могли остановить хронического злоупотребления властью в корыстных целях. Участие во власти позволяло не только выжить, но и выиграть от всероссийского разорения, не только переждать бедствие, но и благоденствовать — пусть с неясной перспективой — за счет других.

 Популярной, хотя тоже отнюдь не безопасной модификацией приспособления к режимам было членство в близкой к власти партии. Этот феномен получил бурное развитие с самого начала революции 1917 г., вызывая тревогу старых работников социалистических и либеральных партий по поводу бурного притока совершенно случайных людей в их состав. Многие быстро смекнули, что вступление в партию дает шанс на участие в беспрецедентном по масштабам разделе кадрового «пирога». Первые партийные собрания в провинциальном захолустье весной 1917 г. порой представляли собой до наивности откровенные торги вокруг соблазнительных должностей. Характерный эпизод, произошедший на одном из первых собраний челябинских конституционных демократов, описал в свойственной ему стенографической манере К.Н. Теплоухов:

«"Желаю сделать заявление!" — "Пожалуйста!" — говорит председатель. — "Я так думаю, что надо убрать городского судью Судакова". Судаков — юрист с большим опытом, — знающий, беспристрастный. "Сообщите причины!" — просит председатель. "Причин никаких нет, а только он давно уже тут сидит!" — "А кем его заменить? — не тобой ли?" — раздается иронический вопрос из публики. "А хоть бы и мной! — не великое дело сидеть за столом да бумаги подписывать, какие писарь пишет!"» [1879]

По мере вытеснения конкурентов с политической сцены большевистская партия превратилась в своеобразный инструмент карьеристских вожделений. Засоренность РКП(б) людьми, пришедшими в нее из корыстных соображений, была постоянным предметом озабоченности партийного руководства и темой обсуждения на всех этажах партийной иерархии.

В июне 1917 г. В.И. Ленин писал, как о вполне естественном явлении, о том, что в большевистскую партию стремится «...тоскующий по своей хате и не видящий конца войны, иной раз прямо боящийся за свою шкуру человек...».[1880] Через три с половиной года после прихода большевиков к власти от былой оправдательной риторики не осталось и следа: в апреле 1921 г. В.И. Ленин видел одну из главных проблем советской, особенно провинциальной, действительности в «...злоупотреблениях примазавшихся к коммунистам старых чиновников, помещиков, буржуа и прочей сволочи, которая иногда совершает отвратительные бесчинства и безобразия, надругательства над крестьянством». По отношению к ним он предлагал «чистку террористическую» — «суд на месте и расстрел безоговорочно».[1881]