Игорь Нарский – Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. (страница 106)

Неизбежным спутником примитивизации городской и поселковой жизни были вспышки инфекционных заболеваний. На 9 августа 1922 г. в Екатеринбурге и Верх-Исецком заводе с начала летней эпидемии холеры было зарегистрировано 205 случаев заболеваний. Первоначально заболевания отмечались среди чернорабочих и людей без определенных занятий, то есть представителей тех слоев, которые находились в наиболее жалких материальных условиях. Однако с конца июля вспышка холеры захватила и более культурные слои: заболели сотрудник газеты, жена профессора. Выяснилось, что причиной оказалось несоблюдение гигиенических правил, необходимых в холерное время. Заболевшие пили сырую воду, некипяченое молоко, подкрашенную воду и квас с базара, ели непромытые горячей водой овощи и фрукты.[1388]

С особой силой эпидемии бушевали на Южном Урале — в регионе, наиболее пораженном голодной катастрофой 1921-1922 гг., через который к тому же перекатывались волны беженцев из Европейской России в Сибирь. Бытовые условия беженцев из голодных мест были непригодны для человеческого существования, и места их обитания в южно-уральских городах превращались в источник распространения заразы. Проверяя в ноябре 1921 г. беженские бараки близ Оренбурга, губернская ЧК со слов их обитателей узнала, что комендант эвакуационного пункта бывал у них редко, заведующий губэвако и его помощник — не посетили их ни разу. В амбулатории не было ни медикаментов, ни медицинского персонала. Из-за хищения продуктов администрацией беженцы получали питание ниже норм и нерегулярно. То, что чекисты увидели своими глазами, было убедительнее всяких жалоб:

«Возле бараков отвратительные грязь и зловоние от выбрасываемых тут же, по поверхности земли, отбросов... В самих бараках ужасная грязь, дым, копоть, воздух заражен человеческим калом и мочой, разлагающимися трупами, лежащими тут же вместе с живыми людьми; вообще, в этих помещениях нет признаков человеческого жилья, жильцы этих логовищ желты, испиты и изнурены, ходят, как тени, среди которых масса больных, большинство женщин и детей стонет в предсмертных судорогах...

Больные дети сидят и лежат среди мертвых тел своих родителей и родственников, трупы которых не убирают целыми днями и неделями. [...]

В одном из сараев лежало около 20 трупов, такое же количество трупов валяется тут же, возле сарая, под открытым небом, которые растаскивают собаки, и всю эту отвратительную картину видят проходящие рабочие главных мастерских, возмущающие[ся] такими действиями властей, причем отпускают по их адресу самые отборные ругательства».[1389]

В Челябинске, а также во всех уездных центрах Челябинской губернии, летом 1921 г. наблюдалось, хотя и в меньших размерах, чем в Уфе и Оренбурге, эпидемия холеры. После ее преодоления смертность от инфекционных болезней оставалась на высоком уровне. Только за декабрь 1921 г. в Челябинске от них умерло 664 человека, в январе 1922 г. — в полтора раза больше. Основную массу среди них — до 90% — составляли подобранные на железнодорожных путях и снятые с поездов беженцы из Поволжья и других голодных мест.[1390]

Распространению и устойчивости эпидемических заболеваний способствовали систематическое недоедание, вопиющая антисанитария бытовых условий, низкая культура гигиены у населения и слабая медицинская помощь. Не содействовала преодолению эпидемий и неуклюжая пропаганда прививания от инфекций. Так, с 1 июля 1921 г. в Уфе желающие могли получить противохолерные прививки. Однако объявление в прессе, что они изготавливаются из испражнений умерших от холеры, вряд ли могло внушить уфимцам доверие к прививанию.[1391]

Уровень заболеваемости опасными для жизни заразными болезнями оставался высоким и в паузах между официально признанными эпидемиями. В октябре 1922 г., например, сообщая в обзоре-бюллетене об отсутствии эпидемических заболеваний, Челябинский губернский отдел ГПУ констатировал наличие 686 больных брюшным тифом, 1267 — сыпным, 214 — возвратным.[1392] Такого рода цифры уже не внушали опасений — приливы и отливы инфекционных заболеваний воспринимались едва ли не как норма.

Но пуще всех заразных болезней население в начале НЭПа мучила дороговизна. Темпы ее развития казались невиданными даже привыкшим к многолетней инфляции жителям ранней Советской России. В первой половине 1921 г. цены на продукты питания резко выросли, и в середине августа на московских рынках пуд ржаной муки стоил 170 тыс. р., пшеничной — 230 тыс. р.; фунт ржаного хлеба — 2900 р., пшеничного — 6200 р., картофеля — 900 р., говядины — 10,5 тыс. р., сливочного масла — 23,5 тыс. р., подсолнечного — 19 тыс. р., сахарного песка — 25 тыс. р., соли — 3300 р. В конце марта 1922 г. цены на Смоленском рынке столицы были уже на порядок выше: цена пуда ржаной муки достигла 3,7 млн. р., пшеничной — 8,2 млн. р., картофеля — 3,1 млн. р., фунта сливочного масла — 750 тыс. р., подсолнечного — 450 тыс. р., сахарного песка — 225 тыс. р. [1393]

Подобные же тенденции колебания рыночных цен наблюдались и на Урале. С августа 1921 по июнь 1922 г. цены на зерно и муку в Перми повысились в шесть раз, на творог — в 30-40 раз, на мясо и яйца — в 50-70 раз, на молоко — в 170 раз.[1394] В Екатеринбургской губернии весной 1922 г., как и в марте 1921 г., наблюдалось резкое повышение продовольственных цен, вызванное распутицей и сокращением крестьянского привоза. При этом заметно понизилось качество муки: чистая пшеничная мука встречалась все реже и была нарасхват. С марта по июль 1922 г. стоимость месячного прожиточного минимума в 3600 калорий в день возросла в 4,4 раза — с 13878 тыс. р. в деньгах 1921 г. до 61632 тыс. р. Крестьянского подвоза на рынки Екатеринбурга по-прежнему не было. Хлеб поступал в губернский центр из Сибири и других мест, среди которых фигурировали даже Москва и Петроград. В ожидании нового урожая цены колебались, рынок нервничал. На продажу выбрасывалась мука низкого качества — смешанная, овсяная, ячменная, суррогатная.[1395] В сентябре 1922 г. цены на ржаную муку и хлеб упали, наконец, почти в два раза, однако на такие товары как ситец, мыло, соль, сахар они продолжали повышаться, превысив в декабре 1922 г. летние цены в три-четыре раза.[1396]

Аналогичным образом лихорадило рынки Южного Урала. Рыночные цены регулировались стоимостью хлеба. Резкое повышение цен было характерно в последние месяцы 1921 г. для челябинского рынка. В чекистской сводке за 1-15 ноября 1921 г. был зафиксирован скачок цен на хлеб с 200 до 260 тыс. р. за пуд, на масло, мясо и дрова — в два раза, на сено — на треть.[1397] В связи со слухами о признании Россией довоенных долгов началась очередная волна обесценивания советских денег. Шла лихорадочная скупка сибирских денежных знаков. Обменивавшиеся на рынке первоначально из расчета 1:1 колчаковские деньги, якобы обеспеченные за границей золотом, в связи с чем советская власть расплатится за них с населением звонкой монетой, подорожали в 25 раз.[1398] В декабре 1921 г. к старым бедам добавились снежные заносы, парализовавшие движение поездов. Цены на муку в считанные дни, пока поезда и снегоочистители вязли в снегу, подскочили до 1 млн.р. за пуд, фунт печеного хлеба обходился покупателю уже в 26 тыс.р. [1399]

На рынке Челябинска, где продуктов становилось все меньше, хозяйничали оптовые перекупщики. Горожане требовали, чтобы оптовикам, используя дореволюционную практику, было запрещено скупать продукты до 12-13 часов дня.[1400] К лету 1922 г. цены на основные виды продуктов питания в среднем увеличились с начала года в 10-15 раз. В августе-сентябре цены несколько сократились, однако в декабре выросли по сравнению с октябрем в два-четыре раза.[1401] В государственном информационном бюллетене Челябинского губотдела ГПУ за октябрь 1922 г. отмечалось, что оживление рынка и усилившийся подвоз продовольствия не привели к понижению цен. В документе констатировалось, что государственное регулирование цен, несмотря на создание крупных синдикатов, трестов и торговых организаций, оказалось нерезультативным. Среди причин сохранения и усиления дороговизны назывались инфляция, рост зарплаты и вынужденное использование в промышленности дорогих иностранных материалов.[1402]

Дороговизну первого двухлетия НЭПа в полном объеме ощутили и жители Башкирии. Пуд пшеничной муки в марте 1922 г. стоил 3-4 млн. р., в апреле — 5-8 млн. р., в мае — 13-15 млн. р. [1403] В начале октября 1922 г. цена ржаной и пшеничной муки несколько понизилась. Однако цены на картофель, мясо, масло, молоко, мед продолжали расти. В результате ржаная мука вздорожала за 10 месяцев 1922 г. в шесть раз, пшеничная — в восемь, масло, молоко, картофель — в 19-20 раз, говядина — в 27 раз.[1404]

Такие же скачки цен отмечались и в Оренбуржье. Несмотря на удешевление продуктов в связи с урожаем 1922 г., цены на муку в августе-сентябре были в 25 раз выше октябрьских 1921 г., на соль — в 26 раз, на картофель и мясо — в 4,5 раза. В сравнении с концом лета 1922 г. в декабре стоимость простой муки еще раз удвоилась, цена на сеянку возросла в 2,5-3 раза, на яйца — в 1,5 раза. Цена на сливочное масло в последние месяцы 1922 г. оставалась стабильной, на постное масло — понизилась на 44%.[1405]