Игорь Мирай – Таверна между мирами (страница 1)

Игорь Мирай

Таверна между мирами

Мирнис шёл уже не знал сколько – дни или недели. Время здесь потеряло всякий смысл. Песок одинаковыми волнами укрывал землю до самого горизонта, и не было ни одного ориентира, кроме обманчивого марева.Жар пустыни давил на него, словно раскалённая рука небес. Воздух был густ, тяжел, каждая затяжка дыхания отдавалась в груди болью.

Ноги его путались, оставляя неровные следы, которые ветер тут же засыпал. Он чувствовал: ещё шаг, ещё два – и падёт навсегда. Жажда сожгла горло, губы треснули, глаза резало от солнца. Его рука всё ещё сжимала рукоять меча – не как оружие, а как память о том, что он когда-то сражался, жил, надеялся.

Мирнис не знал, почему оказался в этой пустыне. Последние воспоминания распадались, словно глиняные черепки: битва, крики, кровь – и тьма. Потом был только бесконечный песок и умирающее солнце над головой.

Он споткнулся, рухнул на колени и закрыл глаза. Внутри всё кричало: «Ляг, отдохни, это конец». И в тот миг, когда сознание готово было оборваться, он увидел его.

Вдалеке мерцал огонёк.

Сначала Мирнис решил, что это очередной мираж. Пески часто дразнили его призрачными картинками: водой, зеленью, тенью. Но этот свет был другим – ровным, тёплым, будто от костра. Он мигал не в такт солнечным бликам, а жил собственной жизнью.

Он поднялся, шатаясь. Каждый шаг отдавался болью, но огонёк манил, и Мирнис шёл к нему, как утопающий к последнему куску дерева.

Чем ближе он подходил, тем сильнее осознавал странность происходящего. Свет не исходил от факела, не от костра – а от самой двери. Деревянной, старой, будто вырванной из стен дома и поставленной прямо посреди пустыни. Никаких стен вокруг не было: только эта дверь, стоящая на песке, словно упрямый стражник, забытый временем.

Мирнис остановился. Сердце колотилось, во рту пересохло ещё сильнее, но глаза не могли оторваться от странного предмета. На двери висела табличка. Выцветшие буквы, едва различимые в пыльном воздухе, складывались в слова:

«Таверна между мирами».

Мирнис не понял, откуда в нём взялись силы, но рука сама собой потянулась к массивной, потемневшей от времени ручке.

Мирнис сомневался лишь миг. В груди что-то сжалось, будто шептало: «Не трогай. Это ловушка». Но разве могла быть ловушка страшнее самой пустыни?

Его пальцы легли на холодный металл ручки. Холод удивил – вокруг всё кипело от зноя, а здесь, у двери, будто тянуло ночной прохладой. Он толкнул створку.

Дверь распахнулась без скрипа, будто ждала его.

И в тот же миг пустыня исчезла.

Он услышал гул голосов – смех, громкие разговоры, звяканье кружек.В нос ударил аромат – густой, пряный: жареного мяса, свежего хлеба, терпких трав. Сухое горло предательски сжалось от жажды и голода. В лицо дохнул мягкий свет – не палящий и беспощадный, как солнце пустыни, а ровный, тёплый, словно от множества ламп и свечей.

Мирнис сделал шаг и оказался внутри.

Он стоял в огромном зале. Потолок терялся где-то в полумраке, балки казались живыми, чуть дрожали, словно дышали. Стены были покрыты резьбой, но приглядевшись, он понял – орнаменты меняются. Взгляд цеплялся за линии, и они уже складывались в новые узоры.

За одним столом он увидел рыцаря в сияющих доспехах, снявшего шлем и вытирающего пот со лба. Чуть дальше – человек с металлической рукой, его глаза светились холодным голубым светом. У стойки спорили двое: один в широкополой шляпе, другой в пилотском комбинезоне с нашивкой звёздного флота.Посетители сидели за тяжёлыми столами. Мирнис задержал дыхание.

Ни один из них не выглядел удивлённым. Словно такое соседство – обычное дело.

Мирнис оглянулся. За спиной – дверь. Но там больше не было пустыни. Вместо неё он видел только гладкую деревянную поверхность, будто дверь вела теперь лишь внутрь.

Губы Мирниса шевельнулись, но слова не родились. В голове гудело от усталости и невозможности происходящего. Он сделал ещё шаг.

У стойки, словно почувствовав его, поднял голову хозяин таверны. Высокий, с лёгкой сединой в волосах и глазами, в которых отражалось небо всех миров сразу. Он чуть улыбнулся, как будто встречал старого знакомого, и сказал:

– Добро пожаловать, странник. Садись к огню. Здесь у тебя будет чаша, которую ты ищешь.

Глава 1. Дорога в никуда

Стойка тянулась дугой, как берег тихого залива, отполированная до матовой гладкости ладонями, годами, разговорами. Древесина хранила в себе сотни оттенков – от тёплого мёда до почти чёрного, как уголь, – и в этих перепадах цвета Мирнису мерещились то горные гряды, то русла высохших рек. На краю стойки стояла широкая чаша с веточкой розмарина, и влажный, терпкий запах травы растворял жар пустыни, всё ещё дрожащий под кожей.

Он подошёл ближе. Неуверенность в шагах дала себя знать только лёгким покачиванием – колени распоминали забытое чувство устойчивости. Внутри было светло и мягко: свет не резал глаза, а ложился, как шерстяной плед, – от ламп в латунных кольцах, от огня в камине, от витых свечей в стеклянных подсвечниках. Своды не давили. Воздух дышал – хлебом, дымом, тёплым маслом, свежескошенными травами, едва заметной хвойной смолой.

– Добро пожаловать, – сказал тот, кто стоял за стойкой.

Он не поднял голоса: слова расправились сами, как крылья, и легли на уши без усилия. Хозяин был невысокий, сухой, с едва заметной проседью в висках и глазами цвета старой меди. В этих глазах не было усталости – только внимание, как у мастера, который слышит, как поёт дерево под стамеской. Уголки губ хранили улыбку, не настойчивую, но неизменную, будто он улыбался не тебе, а самой способности мира складываться в смысл.

Мирнис открыл рот, но голос, сорвавшийся в пустыне, ещё не успел вернуться. Хозяин этого как будто и не ждал.

– Ты долго шёл, – сказал он просто. – Садись.

Ладонь хозяина легла на стойку. Движение – короткое, привычное, почти незаметное – и перед Мирнисом возникла кружка. Ни звона, ни скрипа – будто посуда не появилась, а всплыла из самой древесины. На шершавом ободке блеснула влага. От кружки шёл пар – не обжигающий, а зовущий. Запах ударил в сердце, как мягкий колокол: тмин, подкопчённый ячмень, щепоть соли и что-то ещё – сладкое, осторожное, как полузабытая колыбельная.

Он знал этот запах. Слишком хорошо.

– Как?.. – хрипло спросил Мирнис. Голос прозвучал не его, чужой, охрипший, но Хозяин кивнул, будто понял и это.

– Здесь у каждого – своя чаша, – ответил он. – Та, что помнит тебя лучше, чем ты сам.

Мирнис обхватил кружку двумя руками. Тепло протекло в пальцы, дальше в кровь, в плечи, в затылок – терпеливое, уверенное. Он сделал короткий глоток. Вкус был точным до боли: степной настой его народа – тёплый, чуть солоноватый, с горчинкой и едва заметной медовой нотой; напиток, которым мать встречала вернувшихся с дороги. На мгновение пустыня в нём зашевелилась, шурша песком, и ушла, как отлив.

– Ты… откуда знаешь? – спросил он, не решаясь оторвать пальцы от кружки.

– Я ничего не знаю, – мягко сказал Хозяин. – Знает таверна.

Он говорил просто, без загадок, и от этого загадки становились острее. Мирнис огляделся. Стойка, казалось, чуть меняла рисунок под лампами: кольца годовых срезов то расходились шире, то сходились, как если бы дерево дышало. На стене висели часы без стрелок. В углу, где каменная арка открывалась в ещё один зал, воздух дрожал, как над горячей глиной, и на миг показалось, что там – не зал, а берег моря, низкая волна, лениво лижущая песок.

– Сколько… времени? – выдохнул он, сам не понимая зачем.

– Здесь время – как вода в кувшине, – ответил Хозяин. – Сколько нальёшь – столько и будет. У кого-то кувшин треснул, у кого-то переполнен. Таверна не торопит.

Он сказал это так, как будто повторял знакомую пословицу. В его голосе не было ни тени важности, и оттого каждое слово ложилось на место. Мирнис сделал ещё один глоток. На языке проступили отзвуки давних дорог: звенящие от холода ночи, потяжелевшие на ветру палатки, конский пот, нехитрый смех у костра. Он втянул воздух глубже. Лёгкие, впервые за много дней, не скрипнули от песка.

– Я… – начал он и запнулся. Кажется, он хотел назвать своё имя, но оно, родившееся в жаре, сейчас звучало слишком громко. – Я шёл. Долго. Там… ничего нет.

Хозяин коротко кивнул.

– Здесь есть очаг, – сказал он. – Сядь у огня. Там говорятся те слова, которые не получаются у стойки.

Он вышел из-за стойки – неторопливо, тихо, так, будто его шаги повторяли ритм этого места. Мирнис, не отпуская кружку, двинулся вслед, как движутся за проводником в незнакомом городе: не быстро, но без сомнений. Пол под ногами отозвался глухим, уверенным звуком. Нога не проваливалась, не скользила – словно под досками не пустота, а плотная, надёжная земля.

Очаг стоял в центре зала, как сердце. Каменная чаша, широкая, гладкая, и в ней – огонь, не красный, а медовый, в котором пламя иногда складывалось в круглые лепестки, иногда – в тонкие язычки, похожие на перья. Дым уходил куда-то наверх, не оставляя копоти и не щипля глаза. К огню было повернуто полкруга кресел и лавок, мягко стертых, удобных, как ладонь. Каждое – чуть разное: одно с високими подлокотниками, другое – почти лежанка, третье – с резной спинкой. Мирнису досталось простое, широкое, как степная седёлка, с вдавленной подушкой сиденье. Он сел – и понял, что это «его» место: спина приняла форму, плечи опустились, дыхание само нашло ровную глубину.