Игорь Мерцалов – За несколько стаканов крови (страница 28)
Некоторое время он молчал, но отнюдь не собираясь с мыслями — Персефоний видел, что его спутник вовсе забыл о времени. Он не стал торопить бригадира.
Наконец, вернувшись к действительности, Тучко продолжил:
— Моя жена подобрала раненого имперского солдата. Выходила его. Я бы и не знал ничего, но мы как раз поблизости тут были, с Яром и Эргономом. Завернул я к ней — да по старинке через сад, без стука. И нашел его. Рука к ножу, а жена встала — не смей, не дам! Потом и вовсе уговорила тайком парня вывезти. Я согласился. Как свечерело, начал готовиться, своих отослал… и вдруг…
Он спрыгнул с передка и, сделав несколько шагов, остановился на краю пепелища. И, обернувшись, широким жестом обвел селение.
— Они! Понимаешь, корнет, это они сделали. Не знаю, откуда проведали, почему именно в тот вечер, не знаю, я ли виноват — может, слишком громко с женой ругался, кто-то и услышал… Вот они все — мирные наши крестьяне, которых в бригады палкой нельзя было загнать, они пришли и сожгли живьем и того солдатика, и мою семью как предателей. Сам я выжил только потому, что дрался. Выскочил во двор — тут меня оглушили, хотели в огонь закинуть, да Яр с Эргономом прибежали, отбили. Вот так, корнет…
Он колупнул носком сапога черную, будто на нее нефти плеснули, землю и вернулся к повозке.
— Вот так, корнет, — повторил он, оглядываясь на село. — Я не говорю, что я за них воевал, хотя немножко все-таки и за них. Не настолько, конечно, чтобы благодарности требовать, слава богу, ума хватает. Но чтобы вот так… своих соседей…
Он потянулся в глубь повозки. Персефоний перехватил его руку раньше, чем она коснулась посоха.
— Не надо, Хмурий Несмеянович.
Тот поглядел на спутника с недоумением и ухмыльнулся.
— Брось, корнет. — Однако тот не разжимал пальцев. — Руки прочь! — рявкнул Тучко таким голосом, что каждая жилка, казалось, готова была ринуться исполнять приказ.
Персефоний и представить не мог, что голос простого смертного человека может быть таким, что в нем может выразиться
Быть может, потому, что в его теле до сих пор обращалась кровь Хмурия Несмеяновича, усвоенная, когда упырь залечивал его рану, он не просто хорошо понимал бывшего бригадира — он даже видел в его чувствах некую червоточину, которую тот сам не мог ощутить. Крохотная червоточинка эта разрушала все, зарождающееся в душе, и было видно, что очень скоро для Тучко и настоящей ярости не останется, что и она, и все другие чувства, еще волнующие его душу, — это попытки утопающего ухватиться за соломинку.
И воля его не более чем мираж.
Впрочем, Персефоний не называл это такими словами, он вообще был далек от того, чтобы подбирать слова. Понимание пришло к нему, помогло сделать верный выбор, и ушло…
Упырь медленно разжал пальцы. Тучко неловко пошевелил кистью, разгоняя кровь: хватка оказалась посильнее, чем он ожидал. За те мгновения, что они стояли неподвижно, глядя друг на друга, всплеск раздражения странным образом улегся у него в душе. И, хотя он видел, что Персефоний уже понял свою ошибку и не нуждается в объяснениях, все-таки сказал:
— Брось, корнет. У меня и посох-то не заряжен. Не такое это простое дело, знаешь ли, а то бы все армии без пороха обходились. Все, что я могу начаровать на пустой посох, это так, мелочовка: защиты немного, оглушение на пару секунд. Да и не посох я взять хочу.
Хмурий Несмеянович снял с повозки торбу и принялся рыться в ней.
— Если бы я собирался взять посох, ты бы мне не помешал, — не удержался он от замечания. — Да только я давно уже бросил эту дурацкую мысль. В тот раз Яр удержал… А потом я и сам понял, что этим уже ничего не исправишь. В конечном счете, виноват-то я сам. Я — и другие такие, как я. Кто этим людям войну принес? Кто им врага создал? Кто на виселицу вздергивал по подозрению в нелояльности? Это мы им мозги вывихнули! Вот… они тогда только-только в моду вошли, — внезапно переменил он тему, вынимая со дна торбы две розовые ленты. — С тех пор так и лежат. Хотел порадовать дочку…
Хмурий Несмеянович прошел на пепелище и привязал обе ленточки к торчащей, точно мачта разбившегося о скалы парусника, балке. Черная пыль крутилась у его сапог.
Задерживаться он не стал, сразу вернулся к повозке и велел:
— Трогай. По улице прямо, потом налево. У оврага остановишься, осмотримся.
Когда брика покидала село, Персефоний невольно обернулся. Все та же мирная, уютная картина. Он попытался вообразить себе крестьян, сбегающихся отовсюду с факелами, чтобы заживо спалить свою соседку с мужем и дочерью и раненого солдата. Как ни отвратительно, но у него это хорошо получилось.
Овраг, начинавшийся за Пропащево, с одной стороны растворялся в низине, а с другой упирался в пригорок. Около него Персефоний и остановил брику. Они с Хмурием Несмеяновичем поднялись наверх.
Купальский лес выгибался подковой, охватывая кладбище. Памятник среди крестов смотрелся как насмешка — не потому, что был плох (хотя он был плох), а из-за своей совершенной неуместности. На другом краю подковы призрачно белели грамотеевские мазанки и церковный купол рисовался на фоне неба.
— Вроде бы тихо. У тебя глаза к темноте приспособлены, корнет, присмотрись — нет ли кого среди могил? Особенно вон там, около памятника…
— Как будто нико… Нет, кто-то есть. Двое. Затаились по обе стороны от памятника.
Тучко выругался сквозь зубы.
— Все-таки догадались! Вот что, загоняй брику в овраг, вот там склон пологий. А я сползаю посмотрю, что к чему.
— Я с вами, Хмурий Несмеянович, — твердо сказал Персефоний.
Хоть Тучко и скрывал это, посещение пожарища выбило его из колеи, и один он наверняка попал бы в беду. Или наделал бед.
— Хорошо. Ты уже воробей стреляный, может, и не оплошаешь.
Глава 17
ПОД ПРИЦЕЛОМ
Бурьян давал хорошее прикрытие, и Персефоний с бывшим бригадиром быстро добрались до кладбищенской ограды. Та представляла собою низкий дырявый плетень, местами совершенно исчезавший в пышной траве.
— Много заросших могил, — отметил Хмурий Несмеянович. — Это хорошо: подкрадемся спокойно.
Он выбрал место пониже и перемахнул через плетень, не задев ни единой травинки. Персефонию не составляло труда повторить прыжок, но он замешкался.
— Что копаешься, корнет? Сигай!
Упырь преодолел преграду и шепнул:
— Я почувствовал людей. Много людей — идут со стороны села.
— Проклятье! — выругался Тучко, оглядываясь и сжимая посох. — Да не может быть, чтоб они в Пропащево ночевали! Когда мои парни на постое, никто не спит спокойно… Может, это не они, ты как насчет толком учуять?
— Я попробую, — сказал Персефоний.
Должно быть, однако, невольный страх перед растворением сознания в мире ночи не позволил ему поддаться Зову. Да и Зов звучал слабее, чем в лесу. Он покачал головой:
— Извините, Хмурий Несмеянович, ничего не получается. Но на вид… — Он распрямился, всматриваясь в темноту. — На вид скорее крестьяне. Однако идут осторожно, ровно таятся.
— Идут именно сюда? — уточнил Хмурий Несмеянович и сказал: — Давай-ка отойдем в сторону. Поглядим, что тут к чему.
Полагаясь на зрение и чутье упыря, оба путника попытались убраться с дороги крадущихся крестьян, однако те, приблизившись, начали растягиваться цепью. Отступая, Персефоний и Хмурий Несмеянович были вынуждены отойти за одну линию с часовней, которая расположилась на дальнем от ворот конце дороги, делящей погост на две части. Загадочные крестьяне, которых уже видел и Тучко, сохраняя полное молчание, перебирались через плетень и, насколько получалось, неслышно скользили между могил.
Наблюдая за ними из тени часовни, путники не заметили, как за их спинами возникли две фигуры.
— Не двигаться! — тихо, но отчетливо прозвучало в ночи. Приказ сопровождался сухими щелчками взводимых курков.
Тучко и Персефоний медленно обернулись. Перед ними стояли двое: седобородый человек с жесткими глазами бывалого охотника и молодой лесин.[2] Охотничьи двустволки с кремневыми замками смотрели точно в животы.
— И где только посох раздобыли? — проворчал охотник, кося глазом на удаляющихся пропащинцев. — Ты посох-то брось, мил человек.
Тучко, не делая резких движений, отложил посох в сторону — достаточно далеко, на первый взгляд, чтобы не вмиг до него дотянуться.
— Думается мне, мой друг, эти двое не похожи на наших соседей, — заметил лесин. Он был одет опрятно, с претензией на вкус, и слова выговаривал с академической правильностью, давая понять, что получил хорошее образование.
— Верно подметил, паря, совсем не похожи. Вишь, додумались-таки, поганцы, со стороны ватажников кликнуть. И не абы каких — ладные с виду.
— Не правда ли, хорошо, что мы предугадали их подлый ход и сумели опередить? — усмехнулся лесин. — Наши-то, пожалуй, покрепче.
— Это скоро видно будет, чьи покрепче окажутся. А что, дорогие разумники, сколько вам пропащинцы заплатили?
Персефоний думал, что Тучко станет возражать, но тот, к его удивлению, только вздохнул:
— «Заплатили»… Не смеши меня, у них что, еще и деньги есть?
— Как не быть деньгам? — сказал охотник. — Без денег разумному нельзя. Или ты хочешь сказать, что вам купюрами заплатили?