Игорь Марченко – Глаза цвета крови (страница 12)

Резко вскинув к плечу автомат, Серов успел вдавить крючок АК-47, но Дабар уже растворился во тьме, на прощание метнув в Серова костяной дротик, по неудачному стечению обстоятельств угодивший тому в ногу. Новые вибрирующие вопли вдали, и снова наступила гнетущая тишина, нарушенная грязными ругательствами беснующегося Серова.

– Боже, я глазам своим не верю! Да как же так, Петр Ильич? Доколе? – Чердынцев с опаской поднял с пола руку и вопросительно обернулся к генералу за поддержкой.

С трудом поднявшись на ноги, Кошевар смахнул со лба проступившую испарину и попытался привести свою одежду в порядок, звеня орденами.

– Петр Ильич? Скажите что-нибудь!

– Что Петр Ильич? – внезапно взорвался генерал, бешеным взглядом обводя виновато опускающих глаза людей. – Что, обосрались? В штаны наложили? Никогда прежде зверолюдей не встречали? А я встречал, и не раз! На фронте! И те звери были куда опаснее и страшнее этих уродов, а мы, между прочим, еще и дрались с ними подчас голыми руками и побеждали. Куда только подевалась ваша дисциплина и храбрость? Как ветром сдуло. А еще солдаты Красной армии! Смотреть противно. Я приказал держать оборону насмерть! Почему меня никто не послушал? Если бы сохранилась дисциплина, мы бы этого отморозка уродливого по снегу раскатали, в бараний рог свернули вот так, а теперь мало того, что потеряли боевого друга и товарища, между прочим, офицера госбезопасности, так еще и эту мразь красноглазую отпустили восвояси, и ищи его теперь, как ветер в поле! Позор, товарищи офицеры! Стыдно должно быть. Я сам выйду наружу и покажу ему кузькину мать…

– Товарищ генерал! Окститесь! – разом взорвались Чердынцев и Булганин, хватая его за плечи. – Там же верная смерть! Вы умрете!

– Руки! – Кошевар сердито дернул плечами. – Убрали. Я не сумасшедший, так что вот не надо этого вашего. Вы вообще слышали, что я только что вам сказал? Мои приказы теперь не подлежат выполнению? Каждый теперь сам за себя? Не понял! Смирно! Под трибунал захотели? Смерть меня не страшит, но вот чего я больше всего не выношу, так это когда товарищи бросают своих в беде. Что с Дарсуном? На фоне всеобщей суматохи кто-нибудь догадался оказать ему помощь? Где он, кстати? Надеюсь, не оставили парня снаружи?

Оба бойца ОСНАЗ с опаской подняли руки, привлекая к себе внимание.

– Все хорошо с якутом, товарищ генерал. Сильно приложился, но жить будет, башка у него крепкая, словно из чугуна, хоть по пробуждению и будет болеть. Пусть пока поспит. Походу этот парень не спал несколько суток, если не больше. Мы осмотрели пещеру и не нашли другого выхода. Мы здесь как в ловушке. Есть горячий источник, а главное, чистой питьевой воды, правда, чуть солоноватый на вкус, вероятно, источник минеральный, но нам сгодится. В потолке есть небольшие щели естественной вытяжки, так что можно не опасаясь развести костер.

– Так займитесь этим. И проведите инвентаризацию. Я должен знать, что мы спасли из вещей и оружия, а что потеряли по вине некоторых паникеров и блудодеев.

Генерал, прихрамывая, подошел и склонился над безмятежно спящим якутом и заботливо укрыл того своей шинелью, которую ему протянул Чердынцев, чтобы шеф не замерз.

– Степан Анатольевич, голубчик, вы здесь?

Булганин с опаской подошел к нему, ожидая заслуженную взбучку.

– Да, Петр Ильич? Виноват. Поддался панике. Больше этого не допущу.

Кошевар по-отечески приобнял его за плечи и неспешно отвел в дальнюю часть пещеры, где бы они могли поговорить с глазу на глаз.

– Все понимаю. Не готовы оказались к такой петрушке. Запаниковали, с кем не бывает. Все ясно и без этих ваших слов. Только я прошу, не как подчиненного, а как друга. Впредь никакой паники, и дисциплина на первом месте! Худшее, что может произойти на войне, – это паника. Я видел, как огромные толпы наших солдат бежали без оглядки, умирали тысячами от рук немногочисленных врагов, тогда как горстка храбрецов сдерживала напор целого танкового батальона. Помоги мне навести порядок, и я это не забуду. Я уже немолод, и сердце шалит, так что, если что… ты тут будешь за главного.

– Петр Ильич!

– Помолчи, Степан! Не спорь. Я такой же человек, как и ты. Всякое может произойти, тем более с моей-то ногой. Так что ты должен иметь план в загашнике, если что. Не дай Бог, если все закончится паническим бегством и последующей за ней бойней и резней. Не допусти этого. Мы, может, и проиграли несколько битв, но эту войну мы обязаны выиграть.

– Какие будут приказания, товарищ генерал? – Булганин выпрямил спину и отдал честь.

На губах Кошевара впервые за долгое время появилась благодарная улыбка.

– Совсем другое дело, Степан Анатольевич. Вот таким вы мне нравитесь больше. А теперь о главном – как нам пережить ночь и убраться из этого проклятого места? Что с боеприпасами и продовольствием?

– Боеприпасы есть, негусто, конечно, но на один хороший бой хватит. Много потратили впустую, пока убегали, но этот Дабар, о, это что-то с чем-то. Я лично отстрелял в него целый рожок – и хоть бы хны, никакого эффекта. Что здесь на самом деле произошло? Откуда эта мерзость? Неужто заокеанские «друзья» применили бактериологическое оружие?

– Не ваша забота, – отрезал Кошевар. – Гадать об этом будем после. Не до того. Да и какая, собственно, разница, чужой он или свой?

– Вы думаете, это наших рук дело?

– Не знаю. Все может быть. Пойдемте.

Вернувшись к остальным, Кошевар и Булганин устало уселись поближе к костру, который солдаты успели развести, пока они беседовали. В пещере нашлось в избытке заготовленных сухих дров, так что можно было не опасаться за поддержание огня. Сам хозяин жилища все еще пребывал в бессознательном состоянии. Рану на голове ему обработали антисептиком, зашили и перевязали бинтами. Лейтенант Серов от медицинской помощи отказался, сообщив, что рана пустячная, неглубокая и его жизни не угрожает. Кошевар поручил осназовцам попробовать настроить радиостанцию и послать в эфир зашифрованную радиограмму, протянув антенну сквозь одну из дыр в потолке. Помехи все еще безраздельно царили в эфире, но была надежда, что их кто-нибудь услышит. Несколько раз прямо над головой раздавался далекий гул самолета. Не иначе, на большой земле начали постепенно волноваться, что от островной делегации и лично от генерала нет вестей уже больше суток, и отправили воздушную разведку. Судя по специфическому гулу, это мог быть либо новейший стратегический бомбардировщик Ту-95, либо Ту-16. Только они могли летать в такую отвратительную погоду. Раз подключили дальнюю авиацию, базировавшуюся во Владивостоке, значит, дело серьезное. Министр обороны Георгий Константинович Жуков перед вылетом Кошевара в Приморье лично просил генерала сообщать обо всем и намекнул, что это дело на особом контроле Первого секретаря ЦК КПСС. Эту информацию уже в самом Приморье подтвердил и председатель Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР Иван Александрович Серов, настоявший, чтобы в состав рабочей комиссии был включен и его сын, лейтенант госбезопасности Владимир Иванович Серов.

Кошевар все свободное время ломал голову над тем, как подать сигнал летчикам, при этом не выходя из пещеры. Радиосигналы с их передатчика все так же тонули в море помех, что подтолкнуло его к мыслям о безумной авантюре – совершить дерзкую ночную вылазку и молниеносно уничтожить источник помех. Но сделать это без помощи Монгола не удастся, так как только парень располагал точными сведениями о его местоположении, поэтому приходилось ждать, пока он придет в себя. Вместе с оружием из перевернутого вездехода удалось вынести и сохранить несколько гранат Ф-1 и пять килограммов тротила. Это было не очень много, но достаточно, чтобы вывести из строя вражескую передающую станцию.

Осматривая в который раз пещеру, генерал обратил внимание на символ, выдолбленный в каменной стене у самого потолка. Уробо́рос, или свернувшийся в кольцо великий змей, или дракон, кусающий себя за хвост. Один из древнейших символов, известных человечеству, точное происхождение – исторический период и конкретную культуру – установить до сих пор не удалось. Этот символ, который не спутаешь ни с каким другим, имеет множество различных значений и толкований. Наиболее распространенная трактовка описывает его как репрезентацию вечности и бесконечности, циклическую природу жизни: чередования созидания и разрушения, жизни и смерти, постоянного перерождения и гибели. Одним из его аналогов является свастика – оба этих древних символа означают движение космоса.

– Это ты выдолбил в камне? Для чего? – спросил Кошевар, обращаясь к пришедшему в себя Монголу, но тот отрицательно мотнул головой и почтительно прошептал:

– Древний знак. Очень древний. С тех времен, когда люди были дикими. Его начертали шаманы, ведомые Старыми, которые ушли, но они еще придут.

– Что за бред? Кто такие Старые?

– За долгий срок, что я здесь пробыл, мне было дано откровение. Позволили узнать истину, которая слишком сложна для меня. Я не знаю, кто такие Старые и откуда они пришли, в каких заоблачных мирах обитают, но иногда они приходят ко мне во снах и рассказывают удивительные вещи про Великого червя, несущего темное благо живым и мертвым. Старые это называют рекурсией энтропии или омега-синхронизацией. Червь есть сознание, существующее вне пространства и времени. Он – переплетение желания и отчаяния, подобное лабиринту. Он – замкнутое кольцо. Он – Червь ожидающий. Что было – будет. Что будет – было. Мне страшно, товарищ генерал.