Игорь Малышев – Театральная сказка (страница 57)
Звери окружили детей, ближе всех встал вожак с повреждённой бровью. Подошёл вплотную. Голова его была на уровне детских лиц. Мыш зажмурился, готовясь встретить клыки зверя, но тот вдруг опустил голову и принялся большим шершавым языком вылизывать сгиб локтя ребёнка, откуда сочилась кровь.
Это было так неожиданно, что Мыш вздрогнул и в недоумении открыл глаза.
Один из зверей, стелясь по земле, рванулся к кустам, откуда с жадным любопытством выглядывала Нищета, и через мгновение там раздался верещащий, быстро оборвавшийся крик.
Словно восприняв это как сигнал, остальные два зверя тоже кинулись в заросли. Вскоре оттуда, то ближе, то дальше, тоже стали доноситься вопли. Иногда страшные, так что стыла кровь, иногда жалобные, будто топили котят. Слышался треск сучьев под лапами леопардов и ногами пороков. Раздались один за другим два тонких тоскливых крика.
– По-моему, это тварь Лженауки, – шепнул Мыш.
Но вот всё стихло.
Сквозь сеть ветвей пролился свет, тихий, спокойный. Выпорхнул из высокой травы мотылёк, закружился вокруг детей.
Мыш повернулся к Ветке.
– Кажется, мы будем жить.
Ветка уткнулась ему в плечо и зарыдала, выплёскивая то, что сдерживала последние часы. Хотя кто знает, часы ли? Может, дни? А быть может, годы? В Засценье нет времени, дети не знали, сколько длились их мучения.
Ветка обнимала Мыша, боясь, что тот может ускользнуть от неё, развеяться дымом, утечь дождём сквозь пальцы.
– Ну что ты? Я же с тобой, – шептал мальчик.
Обратно вернулось только два леопарда. Оба израненные, в порезах, царапинах, ссадинах, они принялись вылизывать детей, словно своих котят, и от этого почему-то становилось ещё безнадёжней. Ведь если кого-то жалеет даже зверь, значит, дела его совсем плохи.
Вскоре леопарды оставили их и, огласив напоследок чащу громоподобным рыком, скрылись за деревьями.
Ветка отстранилась, отвернулась от Мыша, не желая, чтобы тот видел её зарёванной, с красными глазами и опухшими губами. Вытерла слёзы, пристроила на лице ободряющую улыбку. Даже юная актриса всё равно актриса.
– Пойдём поищем его… – протянула она руку мальчику.
Тот взялся за неё, холодную, как только извлечённая из воды рыбка.
Могли ли дети представить себе ещё вчера, что им доведётся хоронить одного из тех, кого они боялись больше всего на свете? Кто-то, скорее всего Наркомания, поразил зверя в самое сердце, и тот лежал на груде ржавых обломков, словно сбитый в прыжке.
Они выкопали могилу и зарыли красивого хищника со шрамом на брови.
Дети вышли на сцену, и, не зная, как закончить спектакль без Гнома, просто принялись кланяться зрителям, делая вид, будто это финал. Те, даже не заметив, что действо оборвалось на половине, хлопали им как ни в чём не бывало.
– Спасибо! Спасибо! – искренне, как никогда, говорили им дети. – Приходите снова. Приходите ещё. Мы будем ждать.
Ветке подарили букетик бледных нарциссов, чего раньше никогда не случалось, словно девочка достойна букетов меньше, чем взрослая актриса.
А когда упал занавес и Ветка потянула Мыша к выходу из зала, мальчик понял, что не может пойти за ней, как растение не может сойти с назначенного ему места.
– Ты чего? – тянула его Ветка, но Мыш не двигался.
– Я не могу, – наконец понял он, с удивлением и страхом глядя на Ветку.
– Как? Что за ерунда?
Мыш вдруг понял, что уже не сможет уйти со сцены. Никогда-никогда.
– Пойдём, Мышик! – тащила его за собой девочка, думая, что это не более чем причуда переволновавшегося ребёнка.
Мыш аккуратно высвободился.
– Ветка, Вета, стой…
– Да в чём дело? – искренне не понимая, спросила она.
– Вета, я не могу уйти отсюда.
– Что за вздор! – тащила она его к двери.
Мыш почувствовал, как его всего словно бы разрывает на тысячу мельчайших кусочков.
– А-а-а! – закричал он, опускаясь на пол перед «служебной» дверью.
Перепуганная, Ветка пригнулась, всмотрелась в его лицо.
– Да в чём дело?
На крик прибежал Альберт, который, как и зрители, не заметил, что спектакль закончился преждевременно.
– Что случилось? – спросил режиссёр.
Рассказывать пришлось долго. Из-за того, что возле «служебной» двери Мыша колотил озноб, уселись посередине сцены.
Говорила Ветка. Мыш, уткнулся в коленки и смотрел в пол.
– …Страшно было даже не то, что могут убить, – говорила Ветка, – а то, что с приходом этих существ словно бы исчезало, разваливалось и теряло смысл само Засценье… Они были такие огромные, сильные, сплошь перемазанные кровью Мыша… Двигались уверенно, как танки, задевали плечами деревья, и те сотрясались от корней до макушек… Казалось, ничто остановить не сможет их…
Рассказ окончился. Ветка замолчала. Повисло тяжёлое молчание.
Все трое сидели, не глядя друг на друга и не зная, как поступить дальше.
Мыш поднялся первым и шагнул к дубу. С испугом оглянулся, но собрался и, пересиливая дрожь в руке, потянул на себя дверь.
Ветка сидела ни жива ни мертва.
– Ты куда?
Мыш неловко вскарабкался и залез внутрь дерева.
– Я потом наловчусь, – пообещал он. – Из меня получится хороший Гном.
– Мышик! Мышик! Стой! Не уходи! – крикнула Ветка. – Я с тобой!
Вскочила, рванулась следом. Альберт попытался удержать её, но она расцарапала ему руку ногтями и вырвалась. Сунулась следом за Мышом внутрь дуба, но словно ударилась о стеклянную стену. Отпрянула, оправилась от удара, попыталась снова, и опять безрезультатно.
Мыш, будто заранее зная бесплодность её затеи, наблюдал за ней изнутри ствола, и лицо его кривилось в болезненной и безнадёжной гримасе.
Альберт бесшумно подошёл к девочке.
– Не надо, Ветка, – негромко сказал он. – Не кричи и не мучайся. Мыш оставил в Засценье столько крови, что больше уже не принадлежит нашему миру. Он просто не сможет тут жить.
– Тогда я останусь с ним! – крикнула Ветка.
– Но ты не сможешь жить здесь, на сцене.
– Я смогу! Смогу! – ответила Ветка.
Она решила остаться в зале на ночь, но вскоре ей стало настолько плохо, что она едва могла говорить. Ей казалось, будто пространство сжимает её, словно она находится глубоко-глубоко под водой. В ушах шумело, голова готова была взорваться, ребра сдавило, и казалось, что сейчас они не выдержат и сломаются, давя трахеи, лёгкие, сердце. Ветка выла и царапалась дикой кошкой, когда Альберт пытался унести её со сцены…
Альберт нашёл нового мальчика на роль Ганца. Мегаполис не испытывает недостатка в детях на грани самоубийства, и рано или поздно режиссёр должен был найти подходящего актёра.
Жизнь продолжается
Жизнь пошла своим чередом.
Встречаясь на сцене во время спектаклей, Мыш и Ветка так радовались друг другу, что глупели от счастья, забывали текст и не были похожи на самих себя.
Альберт ругался на чём свет стоит, но дети ничего не могли с собой поделать, смотрели друг на друга и не могли наглядеться. А когда уходили в Засценье, подолгу сидели рядом у костра, прижавшись плечами, и говорили, говорили, говорили…
Ветка рассказывала, что происходит сейчас в Москве, как меняются её дома и улицы, выпал ли снег или же, наоборот, наступила жара, какие сосульки наросли на карнизах крыш, как шёл ледоход по Москве-реке, как плыли жёлтые листья или пух тополей, как скользко теперь на тротуарной плитке возле входа в театр…
Девочка рассказала, что подобрала на улице котёнка – пушистый трёхцветный комок, их ещё называют черепаховыми. Тот любит бродить по театральному лабиринту и ночами часто сидит возле запертой двери, ведущей в зал, которую когда-то пытались открыть Мыш и Ветка. Он то тревожно принюхивается к запахам, доносящимся из-под двери, то мурлычет, словно сосёт мать, то выгибается и шипит, а то опрокидывается на спинку и играет с пылью.