Игорь Лукашенок – Другие люди (страница 4)
– Видимо, где-то ведьма умерла, – с улыбкой сказала подруга Цинтии, поправлявшей ремень безопасности.
– С чего ты взяла?
– Мне бабушка моя, которая в селе жила, всегда говорила, что если ведьма умирает, то сразу же буря начинается. Это ведьмин дух носится по земле и крушит всё подряд. Красивая сказочка, правда?
– Да, очень.
– Кстати, я смотрела в сети несколько роликов с этим Фюлле. Забавный типаж. А что с твоей машиной?
– Сдала в ремонт.
– Что-то серьёзное?
– Врезалась в ограждение, бампер помяла …
– Ты! В ограждение! Как же это?
– Не знаю…
– Береги себя, Цинтия.
– Беречь себя… А для чего? Мы думаем, что если убережем тело и справимся с нервами, то будем счастливы. Но это же так смешно!
– А что тогда не смешно?
– Быть собой, я думаю.
– Вот за этим мы и едем к герру Фюлле.
– Я не верю в общие рецепты.
– Я тоже. Расслабься. У меня уже есть свой рецепт счастливой жизни.
– Поделишься?
– Тебе он покажется слишком простым.
– Мне сейчас ничего не кажется простым…
– Держись, подруга.
– Да, я стараюсь.
В главный зал центральной библиотеки, невзирая на ураган, пришла, казалось, половина города. Впрочем, у Цинтии и её подруги были куплены билеты с местами, а потому они устроились вполне комфортно. Лектор не заставил себя долго ждать и, выйдя на сцену, сразу же расплылся перед собравшимися в душеспасительной улыбке. Говорил он тягуче, но при этом энергично помогал каждому слову руками, что позволяло ему легко удерживать внимание пёстрого зала.
«Красота мгновения … Понимаем ли мы её? О, как часто мы просто скользим по жизни, ни на чём по-настоящему на задерживая внимания. Мы ждём завтрашнего дня, сожалея о прошедшем, но упорно не хотим замечать прелести настоящего. Наша жизнь рассчитана по секундам и слишком предсказуема, чтобы приносить нам истинное счастье. И вот мы ищем счастье в воспоминаниях и надеждах, сетуя на бег времени и на то, что не способны его остановить. Однако никакого бега времени в природе нет, ибо нет и самого времени. Что же тогда есть? – спросите вы. И я отвечу вам, что есть только пространство настоящего, существование здесь и сейчас, красота мгновения. Живите мгновением так, как будто оно длится всю вашу жизнь; живите без сожаления о прошедшем и страха перед будущим; живите в любом месте полно и глубоко, во всём присутствии своего существа, в доверии ко всему, что происходит с вами…»
Цинтия усердно вслушивалась в неспешно текущий поток слов господина Фюлле, но никак не могла разделить той тихой радости, которая шла от всей его фигуры и заполняла собой каждое открытое сердце. Та благая весть, которую пытался донести ей иностранный гость, застревала где-то на подступах к её сознанию и гибла без душевного ответа. Лекция закончилась. Грянули аплодисменты. Внутренне смятение Цинтии достигло своего предела.
Они вышли на совершенно спокойную вечернюю улицу. Не было в этом тихом и тёплом воздухе даже малого намёка на разгул стихии. Только ломкие ветви тополей да старых ясеней во множестве лежали на асфальте вянущим напоминанием о случившемся. Подруга неторопливо подвезла грустную Цинтию к подъезду её холодного дома с неприветливыми людьми. Поднимаясь в свою квартиру, Цинтия думала только о том, как бы поскорее закрыть за собой дверь и долго-долго никого не видеть.
10.
Поезд «Москва-Будапешт» пересекал ночь с востока на запад. Половина вагона спала, тогда как другая половина притворялась спящей или просто болтала вполголоса за стаканом чая. Цинтия закончила консерваторию и полная тайных надежд ехала теперь в уютном купе на родину. Её большие тёмные глаза зачарованно смотрели с нижней полки на луну, что следовала за поездом в жаркой темноте июльского неба. Дорога рождала в голове Цинтии спокойные и очень ясные мысли, которыми хотелось с кем-нибудь тотчас же поделиться. Но двое её попутчиков крепко спали на верхних местах, а нижнее место напротив пустовало и давало повод к самым разным домыслам.
«Кто же займёт тебя – мужчина, женщина, юность, старость? Хочется посмотреть на этого человека, запомнить его для себя. Для чего мне это? Вот уж совсем неясно… Просто так. Просто? Нет, не думаю. Возможно, что мы найдём о чём поговорить. Сегодня в поездах разговаривают всё реже. Всё из-за гаджетов, конечно. А может и не только из-за гаджетов… Интересно, сколько я продержусь без сна? Луна такая красивая сегодня, словно невеста… Невеста моего майского бога… До утра ещё так долго, но спать не хочется… совсем не хочется… совсем не…». И Цинтия уснула тем непривычным и тревожным сном, который настигает человека в поездах дальнего следования.
Когда глаза Цинтии вновь открылись, они увидели напротив красивую мужскую ногу, которая была согнута в колене и тихонько покачивалась из стороны в сторону. Почему-то она сразу полюбила эту ногу и захотела познакомиться с её обладателем, но до поры решила играть в спящую. Через некоторое время незнакомец вышел с полотенцем в руке, что дало возможность Цинтии встать, оправиться и оглядеться. Попутчики, занимавшие верхние места, сошли, видимо, ещё ночью. Купе быстро наполнялось густым светом дня. За окном проплывали и пролетали мизансцены сельской жизни с полями, лошадьми, речками, гусями, аккуратными домиками, собаками, садами… Цинтия настолько погрузилась в созерцание, что совсем забыла о своём новом соседе.
– Здравствуйте, – мягко сказал, войдя в купе, высокий брюнет с натренированным телом.
– Привет, – вырвалось у Цинтии.
– Будем на «ты»?
– Я думаю, что да.
– Отлично. Ты любишь танцевать?
– Не знаю даже… В детстве любила. А теперь больше люблю смотреть на танцующих.
– Уже неплохо.
– А ты, как я понимаю, танцуешь?
– Ага. И тебя научу, если захочешь.
– Подумаю …
– Только не думай слишком долго.
– Почему?
– Чем больше думаешь, тем больше сомневаешься. А чем больше сомневаешься, тем больше тревожишься. Тревога забирает у организма силы, что ведёт …
– Я согласна!
– Здорово! Вот теперь можно и поговорить, – весело подытожил брюнет, усаживаясь напротив Цинтии.
Они заказали у проводника кофе и продолжили изучать друг друга, изредка отвлекаясь на мистерию жаркого летнего дня, сопровождавшую их от станции к станции. Поезд то набирал скорость, то замедлял движение возле небольших полустанков, не позволяя глазам окончательно привыкнуть к одному зрительному ритму. Им обоим казалось, что поезд везёт их в какую-то новую жизнь, абрис которой уже проступал в стилистике фраз, характере жестов, частоте взглядов, помогавших им понять друг друга. К ним больше никто не подсаживался, и в этом случайном уединении легко можно было заметить тайную волю судьбы. Быстро опьянённые друг другом, они переходили от темы к теме, думая, что всё время говорят про одно. Доверие меж ними росло с каждым новым словом и проторяло дорогу для самых неожиданных откровений.
– Мой учитель, который был немного философом, всегда говорил, что двадцать первый век станет веком тела и танца. Он был уверен, что слова перестанут играть для людей прежнее значение. «Научитесь понимать язык тела другого человека», – говорил он нам почти на каждом занятии. И ещё он говорил, что телесный язык древнее речи, а потому может охарактеризовать человека намного точнее. А ты как считаешь? – серьёзно посмотрел на Цинтию брюнет.
– Хм… Я не думаю, что люди разучатся говорить, читать, писать… Да и речь не упрощается, как трубят интеллектуалы, а перерождается понемногу, избавляется от лишнего. Я хочу, чтобы человек хорошо говорил на многих языках.
– А я очень сильно хочу научиться говорить с тобой на одном языке.
Через полтора года после этого разговора они поженились.
11.
Цинтия отменяла концерт за концертом, выступление за выступлением. Теперь ей совсем не хотелось начинать утро с игры на арфе, как делала она все последние годы. Арфа стояла возле окна и Цинтия, не поднимаясь с кровати, глядела сквозь её жёстко натянутые струны в новый, пугающий своей предсказуемостью, день. Иногда она курила, сбрасывая пепел прямо на паркет, и прислушивалась к ускоряющейся вибрации сердечной мышцы.
Со временем она стала бояться ранних телефонных звонков, неожиданных стуков в коридоре, детского плача за стеной и даже ночного шума дождя, который прежде так любила. Майский бог теперь навещал её очень редко и почти ничего не говорил ей. Когда-то внутри Цинтии всегда звучала музыка и отчаянно просилась на нотный лист, но сейчас музыку вытеснили безысходные мысли, съедавшие ростки гармонии, едва те успевали явиться на свет.
Друзья часто звонили Цинтии и заходили к ней, но это мало что меняло. Посещала она и психолога, пыталась быть с ним откровенной, участвовала в расстановках и рисовала. Это на время отвлекало её от привычной пустоты. Однако состояние отчуждённости и эмоционального паралича никуда не девалось и лишь затаивалось на время, чтобы набрать ещё большей силы. Впрочем, нельзя было сказать, что Цинтия окончательно утратила интерес к движущейся вокруг неё жизни. Просто она, сама того не сознавая, обиделась на жизнь, на судьбу и на тех людей, которые не могли вместе с ней разделить эту бесконечную обиду.
По выходным она лишь невероятным усилием заставляла себя встать с постели, умыться и расшторить окна. Бывало, что она задерживалась у какого-нибудь окна подолгу, отрешённо разглядывая угол соседнего дома или шпилястую колокольню далёкой церкви. Городской пейзаж ничем её не вдохновлял и только поднимал в груди ещё большую тоску, которая со временем переросла в болезненное наслаждение. Цинтия долго не теряла способности глядеть на себя со стороны, но с течением времени этот взгляд становился равнодушнее и тусклее. Если бы Цинтия жила в античные времена, то решила бы, что внутри неё поселился демон меланхолии. Но она была нашей современницей, а потому точно знала, что пребывает в состоянии глубокой депрессии, охватившей не только её, но и всё то общество, которое её родило и воспитало.